Александр Дмитриевич Прозоров 
Воевода

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4958598
«Прозоров А. Д. Воевода »: Эксмо; Москва; 2013
ISBN 978-5-699-61046-4
Аннотация

Для Егора Вожникова, который, нырнув в прорубь, вынырнул в 1409 году, все вроде бы складывается хорошо. Возглавив ватагу ушкуйников – речных пиратов, – он не только сумел неплохо устроиться в средневековой Руси, но и нашел любимую женщину Елену, да не какую-нибудь, а княжну! Именно она подтолкнула Егора к мысли, что пора ему самому становиться князем. А братья-ватажники помогли ему в этом. Казалось бы, живи да радуйся! Однако иные удельные владыки не желают признавать в нем равного, а великий князь Василий и прямо угрожает повесить за самозванство, словно обычного татя. Егору снова приходится браться за меч и садиться на гребную банку ушкуя. Его грозные враги даже не догадываются, что пришелец из будущего нашел слабое место их мира и теперь намерен подчинить знатных недругов своей воле.

Александр Прозоров
Воевода

Глава 1

Декабря 1409 года
Городок князей Заозерских 

Среди березовых поленьев оказался небольшой расколотый сучок, формой и размерами настолько напоминающий подзабытую игрушку, что Егор не удержался, подобрал выпавший из топки уголек, нарисовал на гладкой половинке экранчик и кнопочки, потыкал пальцем и поднес к уху:
– Алло… Доски заказывали? Чего молчим? Спите, что ли?
– Что это у тебя такое, милый? – приподнялась на локте полуутонувшая в перине Елена.
– Телефон, – опустил сучок Егор. – Чего-то не отвечают…
– «Теле» значит «далеко», – продемонстрировала свое знание греческого княгиня, падая обратно на подушки, – а «фон» прибавляется к именам немецкой знати. Выходит, это у тебя… Далекое происхождение? Вырастание? Далекий властелин?
– Далекая задница… – шепотом поправил ее молодой человек, открыл дверцу топки и кинул неисправный аппарат в пламя.
Нельзя сказать, чтобы нынешнее положение его сильно угнетало. Как-никак, через жену он теперь князь, пусть и захудалого удела размером с провинциальный райцентр, – все вокруг кланяются, угождают. Слуги, холопы, дворовые девки завсегда и приберут следом, коли что напачкал, и стол накроют, и постирают, и постель уберут, полы помоют. Хоть ты плюй себе в потолок да заботы никакой не знай. Однако отсутствие до боли привычных и удобных вещей вроде аэрозоля с дезодорантом, фумигатора, даже банального полиэтиленового пакета, немало удручало.
Это может показаться смешным, но когда хочется прихватить с собой пару бутербродов, а положить их банально не во что – на многие неприметные пустяки из двадцать первого века начинаешь смотреть совсем иначе. Человеку будущего трудно понять, как это: бумаги практически нет, ибо штука чертовски дорогая и редкость заморская, только на летописи монастырские да на письма княжеские идет; все тряпки вокруг – домотканые, ручной работы. Тоже не поразбрасываешься, дороговато.
А резинки для штанов?
А непромокаемые плащи и сапоги?
А одноразовые зажигалки и спички?
А шариковые ручки? Лампочки и фонарики? Газовые плитки? Станки для бритья? Дверные петли? Зеркала и стекла в окнах? Пружинные постели?
А легкие как пух и небьющиеся пластиковые бутылки с завинчивающейся крышкой?!!
Егор чуть не застонал от тоски по недостижимому комфорту и подбросил в топку еще дров. Увы, раньше он даже примерно не мог себе представить, насколько благостной и удобной делали его жизнь эти тысячи и тысячи незаметных мелочей…
– Зачем ты топишь печь? – зевнула, вытянув руки над головой, Елена. – Пусть этим дворня занимается.
– Нравится, – пожал плечами Егор и закрыл дверцу.
– Не княжье это дело, милый. Пусть простолюдины грязной работой занимаются.
– Если я ныне князь, то отчего не могу делать все, что хочется? – не понял молодой человек.
– Зачем самому мараться хлопотами, которые можно слугам поручить?
– Ты так уверена? – вкрадчиво поинтересовался Егор, возвращаясь к постели. – Ты и правда уверена, что нужно перекладывать на других прямо все, что они готовы сделать вместо тебя?
Присев на край кровати, он начал целовать ее лицо – ее глаза и брови, ее щеки и губы, шею, ямочку меж ключиц. Девушка хихикнула, чуть откатываясь в сторону – и он потерял равновесие, проваливаясь в глубокую и вязкую, как гидропостель, перину. Пух промялся под широкоплечим мужчиной куда глубже, нежели под хрупкой наследницей Заозерского княжества, Елена Михайловна оказалась сверху и начала целовать его сама:
– Суженый мой, единственный мой, долгожданный… Нет, конечно, нет… Ты и только ты… Никто, кроме тебя… Ты можешь делать все, что пожелаешь. Я вся твоя, мой князь. Твоя и только твоя.
И хотя жена и клялась ему в покорности, своим положением она воспользовалась без малейшего колебания, не отдаваясь, а получая свое, овладевая, поглощая собою мужа, управляя им, словно взнузданным жеребцом. Елена выпрямилась, откинув одеяло, и в пляшущем свете огня, пробивающемся через щели печной дверцы, открылась ему подобием демона страсти: алая в темных тенях, гибкая, с длинными волнистыми волосами на плечах, пугающая, но невероятно соблазнительная. Любимая, невероятно желанная и на диво – реально принадлежащая ему и только ему.
Ради такой женщины действительно стоило гикнуться в пятнадцатый век и жить среди свечей, портянок и бересты. В прежней жизни никого даже близко похожего Егор ни разу не встречал. Сильная и волевая, она не нуждалась в подачках и покровительстве, она сама могла награждать и защищать. И победа над Леной, овладение ею, право быть ее мужем стали для Егора куда более ценным достижением, нежели разгром своры ее дядьки и освобождение ее княжества от наглого захватчика.
– Любый мой, единственный, ненаглядный, – застонала княгиня, откидываясь на спину, схватила, до боли сжала его запястья и внезапно вся расслабилась, обмякла, словно потеряла сознание. И лишь последним выдохом с ее губ сорвалось: – Егорушка-а…
Некоторое время они лежали молча, просто поглаживая друг друга по обнаженной коже, потом Егор все-таки поднялся, подошел к окну, провел ладонью по слюдяным пластинкам, пытаясь разглядеть, что происходит снаружи.
– Вроде светает… – скорее предположил, нежели увидел, он. – Схожу я в кузню, Лена. Посмотрю, может, получилось у него все-таки хоть что-то.
– Все ты хлопочешь с чем-то, да хлопочешь, – даже не приподнявшись, покачала головой княгиня. – Развлекся бы хоть как, что ли? На охоту там съездил, лису задрал…
– Не хочу, – поморщился Егор.
На самом деле бывший лесозаготовитель охотиться, конечно же, любил. Вот только его любимая «Сайга» осталась где-то за шестьсот лет тому вперед, а попасть из лука в утку или оленя Егор не думал даже и пытаться. Равно как и идти с пикой на медведя-шатуна было не то чтобы страшно, но как-то все же… Зело непривычно. Что же касается скачки верхом за лисой напрямки через чащи, кустарники и овраги – так он из лука стрелял куда лучше, нежели сидел верхом. Не выпадал из седла на рысях – и то слава богу.
Так что более-менее доступной для новоявленного князя была только ястребиная охота. Это когда езди себе по хорошей дороге не торопясь да время от времени дрессированную птичку на всяких куропаток выпускай…
Увы, обучить Егора этому элитарному искусству никто не удосужился. Для него танк бутылкой с зажигательной смесью подорвать – и то проще казалось. Однако танков в окрестных лесах, увы, не водилось.
Или к счастью?
– Это токмо спросонок лень, милый, – попыталась взбодрить его супруга. – А коли в седло подняться да через лес заснеженный прокатиться, воздуха морозного дыхнуть, беляка с лежки спугнуть, так рука ужо и сама к кистеню потянется.
– Не, неохота, – отмахнулся, уже собираясь, Егор. – Есть у меня на здешнего мастера определенные надежды. Авось получится хоть что-то из моих мыслей в железо воплотить?
– Ты там токмо совсем уж о прочих делах не забывай, – забарахтавшись в перине, попросила княгиня.
– Не бойся, не забуду. – Егор свернул к ней, поцеловал в губы и торопливо вышел за дверь.
Елена, прислушиваясь, немного полежала. Недовольно поморщилась:
– Знаю я, что за интерес у мужиков и охоту, и пиры, и любых скоморохов перевешивает…
Она поднялась, взяла со столика колокольчик, резко им тряхнула. Коротко приказала заглянувшей бабе:
– Одеваться!
Дворовые девки были приучены исполнять волю хозяйки со всем поспешанием: тут же забежали в опочивальню, неся юбки, рубаху, кокошник, душегрейку, стали облачать госпожу, наряжая в десятки верхних и исподних одежд. Когда очередь дошла до подбитой горностаем парчовой кофты, Елена внезапно отмахнулась:
– Ступайте! Дальше уж одна Милана управится.
Две служанки послушно скрылись за дверью, оставив княгиню наедине с любимицей – девицей молодой и пышной, крупногубой, голубоглазой и русоволосой, с длинной тяжелой косой. И быть бы Милане в княжестве первой красавицей, да только еще в детстве лицо ее жестоко изъела оспа, и потому особым расположением среди парней она никогда не пользовалась.
Подхватив с постели приготовленную горностаевую душегрейку, служанка попыталась было надеть ее на хозяйку, но та лишь отмахнулась:
– Оставь!
– Холодно ныне, матушка, – почтительно возразила девка. – Коли из теплых комнат выйдешь, так и застыть недолго.
– Тулупчик какой-нибудь неброский надень да платком серым повяжись, – пропустив мимо ушей ее слова, приказала Елена. – Кузню Кривобокову знаешь? Ступай, найди место где-нибудь неподалеку. Семечек с собой возьми поболее да сиди лузгай. Никто и внимания не обратит. Ты же вполглаза за кузней смотри. Коли баба какая в нее войдет, ко мне беги немедля. И никому ни слова о сем поручении! Поняла?
– Исполню в точности, – повеселела Милана, предчувствуя развлечение. – А коли Кривобок сам уйдет, мне чего делать?
– Да плевать мне на кузнеца, дура! – отрезала княгиня. – Пусть хоть весь город перепортит. Я о князе молодом беспокоюсь. Как бы порчи на него какой не навели али иной ведьминой напасти. Кузнецы, сама знаешь, с бесами и нечистью всякой чуть не с колыбели якшаются, в их ремесле без чародейства не обойтись. Так что смотри за кузней в оба! Дабы никто ни тайком, ни через огороды туда не подобрался.
– Сделаю, матушка, – ухмыльнулась Милана, поклонилась и метнулась к двери.
– Стоять! – еле слышно оборвала ее порыв княгиня и так же тихо пообещала: – Коли кому о сем поручении сболтнешь, уши отрежу и к языку велю пришить. Вот теперь ступай.

* * *

Кривобоком здешнего кузнеца прозвали совершенно напрасно. Может, правая рука его и в самом деле была развита сильнее, нежели левая, но не по причине физического уродства, а из-за особенностей тяжелого ремесла. Даже под рубахой, и то никакой разницы уже не замечалось. Однако же стараниями завистников обидная кличка к лучшему кубенскому кузнецу все-таки прилепилась, а истинное имя, данное при крещении, так и забылось. Во всяком случае, Егор его ни разу не слышал. Даже от самого мастера.
Кузня, по обычаю, стояла в стороне от стен городка – уж больно часто горели мастерские работников огненного дела, не ровен час, пожар на жилые дома перекинется. Несмотря на ранний час, со стороны обнесенного высоким плетнем двора уже слышался звон молотка, на стенах плясали огненные сполохи.
– Здрав будь, Кривобок! – толкнул калитку Егор. – Чем занимаешься?
– Нож варю. – Кузнец, невзирая на мороз, одетый лишь в свободные полотняные шаровары и кожаный фартук, мерно простукивал небольшим молотком лежащую на наковальне раскаленную добела пластину, удерживая ее на месте клещами.
– Давай помогу! – Гость скинул на поленницу вытертый волчий налатник.
Как ни старалась княгиня, но приучить мужа величественно носить шубу так и не смогла. Уж больно непрактичным был дорогой, из сукна, парчи и соболей наряд с десятками сверкающих самоцветов. Да и не тот был у Егора характер, чтобы, выпятясь, ровно зажиревший гусак, с посохом выхаживать, ласты по земле приволакивая.
– Помоги, княже, коли не брезгуешь, – легко согласился Кривобок. – Клещи возьми да за обушок подержи.
– А может, я за молотобойца постучу? – с надеждой спросил Егор.
– Тут сила не надобна. Тут навык нужен.
Мастер взял клещи поменьше и выхватил из горна совсем узкую, от силы с полпальца, пластинку. Наложил на заготовку и заработал молотком, сурово прикрикнув:
– Держи!
Заозерский князь напрягся, не без труда удерживая на месте нервно дрожащую и прыгающую пластину, и даже затаил дыхание, чтобы не отвлекать внимание мастера. Лишь когда тот полусотней решительных, размашистых, но точных ударов слепил пластинки в единое целое и перебросил заготовку обратно в очаг, Егор спросил:
– И что это ты такое делаешь?
– Нож обычный, – пожал плечами Кривобок, топча педаль кузнечных мехов. – Я их из сыромятины олонецкой обычно кую и токмо на лезвие булатную кромку привариваю. Посему ценою они не сильно больше скобарских поделок выходят, а режут, ровно булат персидский. Народ разбирает в охотку, токмо делать успевай.
– Вот оно как… – хмыкнул Егор. – Не боишься секрет свой выдавать?
– Так сию тайну все княжество твое ведает, – самодовольно ухмыльнулся кузнец. – Однако знать ведь мало. Нужно еще суметь исполнить. Ан сие ни у кого боле не получается.
Он снова выдернул раскалившуюся заготовку, пересыпал чем-то искрящимся, заработал молотком и сам же попытался его перекричать:
– Пищаль твоя за горном стоит, княже!!! Поутру смотрел – вроде как высохла!!! Обожди чуток, я клинок токмо заточу и освобожусь!!!
Никакого пиетета перед новоявленным заозерским правителем Кривобок не испытывал. Много недель, проведенных вместе за общей интересной работой, сблизили мужчин, и теперь они чувствовали себя скорее друзьями, нежели хозяином и слугой. Тем паче что князь никогда не отказывался поработать у кузнеца за молотобойца и не брезговал сам раздувать мехи, таскать железо и сбивать окалину.
Отвечать Егор не стал – все едино не услышит. Обошел жаркую тонкостенную сараюшку вдоль стены, забрал выкованный накануне ствол, не без труда поднял его, перенес на поленницу, уложил на березовые чурбаки. С одного из них содрал бересту, перехватил ее клещами, запалил в горне, поднес к срезу ствола, освещая полость, громко чертыхнулся: даже простым взглядом было видно, что канал неровный, с выступами и углублениями. Пусть микроскопическими, в доли миллиметра – но пулю в него без пыжа плотно не загнать. Либо застрянет, либо провалится.
А чего еще ожидать, коли ствол делается из сваренных полос, прокованных вокруг железного прута, тоже, в свою очередь, скованного на наковальне, а потому идеальной геометрией, мягко выражаясь, не страдающего?
Это было обиднее всего: Егор отлично знал, как сделать скорострельный пулемет – но не имел возможности изготовить даже приличной берданки. Будь ты хоть богом Гефестом – невозможно добиться ровного канала ствола без его высверливания! А сверл по металлу в этом мире никто еще не изобрел. Во всяком случае – в его княжестве. Про стандартизацию, калибровку, тонкостенные латунные гильзы лучше и вовсе помалкивать. Изготовить такую тонкую вещь местные ювелиры, может, и способны – но не больше одной штуки в неделю. Примерно по обойме к «калашникову» в год.
– Ну что, княже, нравится? – подошел, вытирая ветошью руки, Кривобок. – Мыслю, длиннее пищали даже в Москве не сыщешь.
Егор только вздохнул. В сложившихся обстоятельствах у него оставалось три пути: увеличение заряда, увеличение длины ствола и увеличение калибра. Все три способа он и попытался совместить в тринадцатой попытке изготовить «супероружие»: казенник по его просьбе кузнец обернул несколькими полосами железа для прочности, длина ствола вышла в полтора человеческих роста, а калибр Егор выбрал чуть больше своего большого пальца, примерно в тридцать миллиметров.
– Вот, княже, смотри… – Кузнец с гордостью продемонстрировал железный шарик почти правильной формы, поднес его к срезу ствола. Затолкнул, приподнял кончик ствола. Стало слышно, как шарик докатился до самого запального отверстия, а потом по наклоненному стволу скатился обратно в руку мастера.
– Кривобок, ты знаешь, что такое «обтюрация»? – со вздохом спросил Егор.
– Дык, княже… Пыжей из кожи воловьей набить поплотнее – оно не хуже прочих пальнет, – на удивление точно ответил на его вопрос мастер. – Я вчерась нарезал заготовку да на круге подправил. А прут давешний за прибойник сойдет.
– Ну, чего делать? – пожал плечами князь. – Тащи!
Засыпав в усиленный ствол три полные горсти пороха, Егор самолично загнал в «экспериментальную» пищаль пыж, продавил его прутом до упора, пристучал для надежности молотком, закатил пулю, прибил еще пыжом, уже не так старательно. Кивнул Кривобоку:
– Тащи козлы!
Вдвоем они водрузили ствол на козлы для пилки дров. Через открытую калитку князь старательно навел оружие на приметную сосну в бору за оврагом, примерно в полукилометре от кузни, натолкал порох в затравочное отверстие, туда же впихнул кончик огнепроводного шнура. Кривобок тем временем подпер пищаль со стороны казенника еще не разделанной березовой плахой в рост человека и в полтора обхвата толщиной, удовлетворенно кивнул:
– Теперь никуда не денется! С богом, княже, – кузнец перекрестился. – Во имя Сварога… Поджигай!
Егор оторвал еще бересты, запалил в горне, поднес к кончику шнура, а когда тот зашипел, выплевывая струйку дыма, – вместе с мастером кинулся со двора, обегая мастерскую. Как только они оказались за домом, пищаль оглушительно грохнула – даже уши ненадолго заложило – в бору послышался треск, полетели щепы. От кузни в стороны пополз густой белый дым, словно там начался пожар.
– Кажись, не разорвало, – приподнявшись, попытался глянуть за плетень Кривобок. – Айда смотреть!
Он первым ринулся через овраг, князь стал спускаться по обледенелой тропке следом, но почти сразу поскользнулся и мигом съехал вниз на попе. Тут же встав и отряхнувшись, он начал подниматься на другой склон, цепляясь за ветки кустарника. Перевалился через покосившуюся березу, быстро пошел к сосне. Однако та стояла целой и невредимой.
– Сюда, княже! – замахал рукой кузнец от чистенькой зеленой ели шагах в тридцати в стороне. – Глянь, как разнесло! Пищаль мы отковали, кажись, просто зверскую! За триста сажен избу насквозь пробьет!
Железная пуля, как оказалось, попала в ствол старого высокого дерева возле самого края, стряхнув с елки снег и порвав, встопорщив древесину на длину где-то в половину локтя, после чего улетела дальше уже совсем слабой. Во всяком случае, если она еще куда и попала – то застряла в одном из десятков стволов, не нанеся заметных повреждений.
– Ты глянь, моща-то какая! – совсем по-детски радовался мастер. – Кабы татары тут стояли, так пятерых-шестерых вместе с лошадьми бы продырявила и не заметила! Вот диво так диво! Сказать кому – и не поверят! Чего ты хмурый такой, витязь? Радоваться надо! Вон какой удачной задумка-то твоя вышла!
– Я в сосну метил, а пуля в сторону черт-те насколько ушла, – показал Егор. – С такой точностью со ста шагов слону в жопу и то не попадешь. Канал неровный. Пуля раскачивается, и куда в итоге полетит, ни одной собаке не угадать.
– Окстись, княже! – замахал руками кузнец. – С трехсот саженей хороший лучник – и тот во всадника один раз из трех попадает. А ты хочешь из пушки по дереву приметиться! Такого никому ни в жисть не удастся. Рази из самострела попробовать – тогда да. Но от него мощи такой, как у тебя, не добиться. Эвон, как шарахнул! Не всякому лучнику по силам.
Они не спеша вернулись в кузню, над которой успело развеяться пороховое облако, осмотрели «станок для стрельбы». Козлы, как ни странно, уцелели, пищаль тоже была на месте, а вот плаху отдачей отбросило до самого забора, и на коре осталась вмятина в ладонь глубиной – наглядно показывая, что случится с плечом безумца, стрельнувшего из этакого «ружья».
Это был приговор. Окончательный и не подлежащий обжалованию. Знания двадцать первого века оказались совершенно бесполезными для технологий пятнадцатого. Мало-мальски эффективное для боя ручное огнестрельное оружие, как ни старайся, на деле оказывалось куда опаснее для стрелка, нежели для его противника.
Теперь Егор понимал, почему купцу Михайлу Острожцу с такой легкостью продали в Ярославле несколько бочонков пороха – особо не обеспокоившись, на кой ляд новгородцу понадобилось столько огненного зелья.
Просто никто и нигде за опасное оружие огнестрелы пока еще не принимал. И хотя в крепостях уже стояли пушки, способные метнуть завернутые в пеньку каменные ядра на расстояние почти в полкилометра либо щедро выплюнуть ведро-другое гальки в совсем близкого врага; и хотя во многих городах уже вовсю работали пороховые мельницы, перемешивая взрывчатую мякоть, окатывая и гранулируя ее, – однако для умудренных опытом воинов все эти новшества оставались баловством, пригодным разве что для вспомогательных целей.
Теперь и Егор начал соглашаться с этим мнением. Со скорострельностью один выстрел в два часа, точностью стрельбы плюс-минус телега и дальнобойностью в половину расстояния полета стрелы – огнестрелы уже не казались ему устрашающим и всепобеждающим оружием. Их еще имело смысл поставить в городских башнях, зарядить и нацелить в опасном направлении, чтобы при удаче пару раз пальнуть по идущей на штурм толпе… Но ни на что большее они явно не годились.
– Черт… – буркнул Егор, с грустью расставаясь с замыслами по вооружению ватаги ружьями и дробовиками. – Ладно, а как со второй моей просьбой? С железными бочками?
– Ты про порозы? Так один я уже почти сделал. И клин поставил, и пробку. Осталось только сварить.
– Покажи!
Порозами Кривобок называл придуманные Егором примитивные фугасы. Подрывать друг друга бочками с порохом здешние люди уже умели – однако пока не догадались, что прочный корпус снаряда способен увеличить мощность взрыва в пять-семь раз. И гость из будущего очень надеялся этим своим преимуществом в знании воспользоваться, засыпав по бочонку огненного зелья в железные шарики со стенами в половину сантиметра толщиной.
– Чего «покажи»? – неожиданно для всех раздался звонкий голос княгини.
– Да вот, половинки несваренные… – растерявшись от неожиданности, отступил в глубину кузни Кривобок и поднял с пола две темные от окалины, тяжелые полусферы.
– Вижу, что несваренные. – Елена, даром что в десятке длинных юбок, тяжелой шубе и пышной соболиной шапке, пробежалась по мастерской, быстро заглянув своими невинными пронзительными васильковыми глазками в каждый угол, за горн, под верстак, за мешки с дубовым и березовым углем, после чего, вскинув тонкие темные брови, сообщила Егору: – Батюшка, тут смерды лачинские недоимки привезли. Тебе, стало быть, княже, кланяются, почтение засвидетельствовать хотят. Ты бы их пошел приветил.
– Да, иду, конечно, – вспомнил о своих служебных обязанностях молодой человек, подобрал налатник, встряхнул, накинул на плечи.
– А что за баба сюда бежала? – не выдержав, внезапно спросила Елена. – Я приметила кого-то, пока шла.
– Супруга моя, верно, Снежанушка, – с теплотой в голосе ответил Кривобок. – Он, смотрю, на полке кувшин и сверток появились. Обед, стало быть, приносила.
– А-а… – огляделась еще раз по сторонам княгиня, но в небольшой кузне прятаться было решительно негде. – Так идем, любый мой. Мерзнут людишки-то.
– Ты доделай, когда время будет, – напоследок приказал кузнецу Егор. – Завтра подойду, посмотрим.
– Не беспокойся, княже, – кивнул мастер. – Все исполню в точности.
Под руку с родовитой супругой Егор прошествовал к воротам княжеского двора, где свернулся змеей длинный обоз. Крестьяне, скинув шапки, согнулись в низких поклонах:
– Здрав будь, надежа-князь! Долгих лет тебе, княгиня Елена! Совет да любовь с молодым супругом. Долгие лета и детей поболее!
– Глянь, как моему возвращению радуются, – не без гордости шепнула мужу княгиня. – Все же я здесь законная хозяйка, а не Нифонка, подлый прыщ!
– Конечно, ты, – ухмыльнувшись, не стал спорить Егор.
Его всегда удивляло, откуда в умнице Елене, расчетливой, хладнокровной и многоопытной, взялся этот забавный «комплекс Золушки». Сам он, половину сознательной жизни проведя в шкуре частного предпринимателя, отлично знал, что простому люду глубоко наплевать на правила престолонаследия, законность власти правителя и хитрости его происхождения. Людей интересует только размер податей, безопасность и возможность заработать на сытую жизнь. А поскольку Елена после того, как ватага Егора вышвырнула князя Нифонта из Заозерского удела, не поменяла ни единого тиуна или мытаря и не простила ни одной недоимки – он бы ничуть не удивился, если бы половина княжества и вовсе не знала о смене власти в скромной столице княжества.
– Вот, княже. Недоимку с ловов по обычаю довезли, – добавил один из крестьян, отрастивший густую черную бороду, но при этом наживший уже немалую лысину.
– И вам всего хорошего, христиане, – кивнул Егор. – Шапки наденьте, простудитесь. Чай, не май месяц на улице.
Пройдя вдоль телег, он откинул рогожу на одной, на другой. Везде лежали навалом длинные черные туши насквозь промороженных усатых пучеглазых налимов. Хорошие налимы, килограммов по пять в каждом. Не красная рыба, конечно же, однако неплохое подспорье в хозяйстве, когда нужно каждый день кормить сотни голодных ртов.
– Молодцы, мужики, порадовали, – князь Заозерский прикрыл рыбу рогожей. – Вижу, рыбаки вы умелые, дело свое лучше всех прочих знаете. К амбару дальнему катите, там выгружайте. Тиуну скажите, по чарке вина каждому я налить велел, дабы возвертаться веселее было.
– Благодарствуем, княже, – моментально повеселели крестьяне. – Мы же со всей душой… Завсегда готовы. Долгих лет тебе, князь Егорий!
Вот так. Много ли нужно, чтобы любовь у человека заслужить? Доброе слово да поощрение за старания. И плевать смердам, есть у него права на удел здешний али без закона он дворец княжеский занял.
– Нехорошо, когда смерды при тебе в шапках бродят, – пробурчала его красавица, стиснув локоть мужа. – Позорно сие.
– Так зима же, Леночка! – положил ладонь на ее руку Егор. – Коли мозги застудят, кто нам рыбу станет возить? Лучше сами в дом пойдем. Нет князей – нет проблемы.
Княгиня Елена посмотрела на него с явным осуждением, но спорить не стала, величественно прошествовала к крыльцу, с деланым безразличием поинтересовавшись:
– Ну, и какова она собой, Снежана Кривобокова?
– Это жена кузнеца, что ли? Понятия не имею! Не видел ни разу.
– Врешь! Она же вам обед в кузню приносила!
– Так мы в то время с Кривобоком по бору бродили, следы от пули искали. Вот и разминулись. А может, просто не заметил. Я ведь, кроме тебя, уже давно никаких женщин не замечаю.
– Правда? – остановилась княгиня.
– Правда. – Он тоже остановился и повернул жену к себе, обнял ладонями за щеки, наклонил голову вперед, упершись лбом в ее лоб и в упор глядя в яркие васильковые глаза. И суровая княгиня, ненадолго превратившись в ту прежнюю, веселую и ласковую девчушку, с которой он познакомился в Орде, откинулась, подставила губы и забросила руки ему за шею.
Сладкому поцелую княжеской четы одобрительно заулюлюкала привратная стража и хмельные ватажники, лепящие на валу под частоколом снежную крепость.
– Дармоеды… – ласково обругала их Елена, опуская голову мужу на плечо. – Как же долго я тебя ждала, милый! Каждую ночь о тебе мечтала. Что придет богатырь могучий, храбрый витязь в броне сверкающей и с мечом булатным, да на свободу из Орды уведет, женой своей сделает. Иногда страшно становится, что снится мне все это. Проснусь вот-вот, и опять в гареме окажусь…
Узнать ее тревоги до конца Егор не смог, поскольку во двор неожиданно влетели трое хорошо одетых и вооруженных всадников в ярких зипунах, с саблями на поясах, луками и щитами на крупах коней. С усталых скакунов из-под упряжи падала розовая пена, и заводные лошади, по две у каждого, тоже дышали с трудом, высоко вздымая бока.
– Это еще что?! – отпустив жену, шагнул вперед князь. Егор, даром что новичок в этом мире, уже знал, что въезжать верхом на чужой двор – тяжкое оскорбление хозяину дома.
– Постой… – удержала его Елена. – Вестники это. Гонцы.
Гости спешились. Двое остались удерживать коней, один – русый и безбородый, в изумрудно-зеленом зипуне, решительно направился к супругам, на ходу вытягивая из-за пазухи туго свернутую грамоту, скрепленную сургучной печатью.
– Ты, что ли, племянница князя Заозерского Нифонта, Елена, будешь? – поинтересовался гонец. – Письмо тебе от великой княгини Софьи.
– Почему не кланяешься, хам? – холодно поинтересовался Егор. – Почему шапку не снимаешь?
– Не велено! – отрезал вестник и дерзко вскинул подбородок, пытаясь посмотреть на хозяина посада сверху вниз. Получалось плохо. Хотя московский князь и подбирал посланца крепкого и видного, но Егор все равно оказался выше на полголовы и заметно шире в плечах.
Ватажники у стены и ворот зашевелились, стали подтягиваться ближе. Их атамана нагло и публично оскорбляли – и они готовились переломать грубиянам кости.
Елена скрипнула зубами. У нее был выбор: либо оскорбиться, обрить для позора гонцам бороды, выпороть, засунуть грамоту вестникам в пасть и на старых телегах отправить обратно – либо проглотить обиду и послание принять.
Хотя нет, обрить – не выходило. Посланцев великий князь Василий подобрал молодых, с босыми лицами. Только пороть…
Любопытство победило: княгиня протянула руку и гневно вырвала грамоту. Вестник довольно осклабился, отступил.
– Не нужно, – вскинув палец, остановил подобравшихся ближе ватажников Егор. – На кол посадить всегда успеем. Они ведь люди служивые, подневольные. Че велено, то и исполняют. Пусть поперва поедят да отдохнут с дороги. Вижу, торопились как могли. Старательные. Федька, проводи гонцов на кухню! Пусть погреются. Глядишь, шапки и сами попадают.
– Сделаю, княже! – быстро протиснулся вперед мальчишка.
– Сделай, – взял его за плечи Егор, наклонился и быстро шепнул на ухо: – Но с едой не торопись.
Сообразительный паренек чуть заметно кивнул, побежал вперед. Часть ватажников потянулась следом, часть вернулась к воротам. Елена же продолжала крутить в руках грамоту.
– Интересно, почему Софья писала, а не сам князь? Заболел, что ли? – предположил Егор.
– Женщины женщинам пишут, мужчины мужчинам, – пояснила Елена. – Князь же тебе писать брезгует, достойным разговора не считает. За татя обычного почитает, коего и обмануть, и оскорбить, и повесить – не грех. Не к добру…
– Нарывается князь Василий, – рассмеялся молодой человек. – Приключений ищет себе на задницу. Можно обеспечить.
– Ох, Егорушка, – покачала головой княгиня. – Ты, знамо, храбрец известный и атаман признанный. Да токмо рати, равной московской, тебе не собрать. А сила солому ломит.
– Ничего. Ты пока послание прочитай, а я хочу дельце одно провернуть. Может, тоже чего интересного проведаю? – Егор чмокнул жену в щеку и быстрым шагом отправился к темному срубу, примыкающему к главному, теплому дому.
Когда атаман ватаги облюбовал это строение для своих припасов, он не обратил внимания, что печей там нет, а значит, и жить в нем можно только летом. Но теперь было поздно – не таскать же припасы с места на место?
В оружейные комнаты князь заглядывать не стал, сразу спустился в подклеть, отрезал себе от свисающего окорока пару ломтей сала, запихал в рот и, пережевывая, нашел на полках нужный кувшин. Снял, сдернул промасленную тряпицу, принюхался. Удовлетворенно кивнув, отрезал себе еще сальца, сжевал и отправился на кухню.
Здесь, в просторной горнице, ярко освещенной пятью светильниками с бараньим жиром и жаркой из-за натопленной печи, гонцы сидели за столом, на котором не было ничего, кроме огромной миски с сухим горохом. Четверо ватажников – Осип Собачий Хвост, Иван Карбасов, Линь Окунев и Тимофей Гнилой Зуб – сидели на лавке у стены напротив гостей, поглаживая мечи, Федька нетерпеливо приплясывал возле плиты, чуть дальше угрюмо возвышались Антип Черешня и Никита Купи Веник. А вот стряпуха куда-то пропала.
– Чего же вы не угощаете гостей-то? – удивился Егор, тоже присаживаясь к столу и водружая на него мгновенно запотевший кувшин. – Я их карать не собираюсь. Люблю дерзких и храбрых. Может статься, еще и в ватагу нашу позову. Нам бойцы отважные пригодятся. Федька, подай корцы со стены. Ну, и снеди какой-нибудь не помешает.
– Вы же налимов мороженых есть не станете? – Мальчишка моментом поставил на стол четыре ковша. – Они вон токмо оттаивать начали. Котлеты, мыслю, разве к ужину получится слепить. А горох баба Федора еще и не замачивала.
– Ну ладно, тогда так пока обойдемся… – Егор щедро плеснул из кувшина в широкие емкости ароматного напитка, хитро прищурился: – А не жарко ли вам, служивые? Шапки снять не хочется?
Вестники насупились, а старший из них только поправил получше на макушке лисий треух.
– Коли вы, ребята, так простыть боитесь, – участливо наклонился к ним князь, – то хотите, ватажникам велю, они вам шапки к голове гвоздиками прибьют?
Его бойцы с готовностью расхохотались, однако вестники шутки не оценили.
– Да ладно, не бойтесь, – потянулся Егор. – Говорю же, храбрых люблю. Давайте выпьем. Выпьем за отвагу воинов истинных, что любой страх одолеть способны, дабы приказ князя своего выполнить. Я так думаю, пить-то со мной Василий Московский вам не запрещал?
Гонцы переглянулись. Все трое отлично понимали, что ходят по лезвию. Сейчас хозяин посада шутит – но в любой момент может и осерчать. Они ведь по приказу великого князя оскорбили его изрядно. За такое и вправду могут шапки к голове гвоздями приколотить и на кол водрузить да такими назад в Москву и отправить. Перегибать не стоило. Да и выпить с дороги тоже хотелось – какой же мужик в здравом уме от такого откажется?
И потому, пусть и молча, ковши они все-таки разобрали, а когда Егор изрядно отхлебнул, доказывая, что угощение не отравлено, – то и выпили следом, не чуя подвоха.
– Так что, пойдете ко мне в ватагу, храбрецы? – быстро наполнил опустевшие ковши Егор.
– Мы бояре родовитые, – наконец разомкнул уста гонец в зеленом зипуне. – Под руку ушкуйника простого не пойдем. Мы великому князю крест целовали!
– Это верно, клятвы данные надобно соблюдать, – похвалил гостей Егор. – Звать-то вас как, служивые?
– Боярин Софон я, – вскинул подбородок старший. – Скалия Борового сын. Мы уже третье поколение князьям московским службу несем. А это – сын боярский Ануфрий и боярский сын Феофан. Тоже в третьем поколении витязи.
– Ну, давайте! За то, чтобы меч не подвел, конь не оступился и рука твердой оставалась!
Князь отпил на этот раз немного, гости же опрокинули чуть не по полному ковшу, хмелея на глазах.
Все-таки знания двадцать первого века давали пришельцу из будущего неплохую фору. И скованный Кривобоком длинный змеевик, и перегонный куб на треноге работали в холодном срубе безотказно, превращая самую плохую и даже порченную, ни на что не годную бражку в прозрачный, как горный хрусталь, самогон. Отстоянный с березовым углем, слегка разведенный медом и клюквенным морсом, начисто отбивающими алкогольный привкус, он пился легко, как компот, не вызывая никакого подозрения у непривычных к таким крепким напиткам бояр. На пустой желудок, уставшим и без того разомлевшим в тепле гонцам самогон съедал разум со скоростью, с какой бродячий пес заглатывает кусок колбасы.
– Признайте, страшно было, когда я вас на кол обещал посадить? – снова налил самогона по ковшам Егор. – Не хотел бы я на вашем месте оказаться. Нечто охота вам из-за какого-то трусливого Нифонта жизнью рисковать? Я, может, и не самый знатный князь на земле Русской, да ведь он и вовсе полное дерьмо!
– Нифонт возле княгини Софьи крутится да нашептывает, – вдруг проболтался гонец, которого Софон назвал боярским сыном Ануфрием. – Гладкий весь, ровно хорь, и чистенький.
– Не, у него с княгиней ничего срамного нет! – торопливо вскинулся старший вестник. – Да токмо прислушивается она к нему и потом пред князем за него заступается.
– Он что, жив? – не понял Егор, но быстро сообразил: раз возле княгини московской крутится, то явно не в болоте гниет, и вернулся к теме: – Коли не нравлюсь, садился бы князь Василий на коня да и шел сюда с дружиной! Чего витязей таких славных на убой посылать? Давайте выпьем… Федька, капусты нам принеси. И грибков.
– Князь в седло ныне так же легко, как ранее, не садится, – опять проболтался Ануфрий. – Ломота у него в костях, мучается тем изрядно. И ходит с неохотой, и ложку до рта через боль несет, и говорит тихо. В бане каждый день парится подолгу. После бани, сказывают, отпускает.
– Нет, коли нужда случится, он еще о-го-го! – тут же вступился за хозяина Софон. – И меч поднимет, и дружину в сечу поведет. Но пока надобности сильной нет, походов Василий Дмитриевич ныне сторонится. Да и чего ради рати-то гонять? Путь сюда неблизкий, княжество нищее, брать нечего. Одолеть он тебя, знамо, одолеет. Да токмо проку никакого. Ни славы, ни добычи.
– Выходит, он меня просто пугает? – Егор взглядом остановил Антипа, собравшегося было с помощью полена вступиться за честь Заозерского княжества. – Надеется, что сам убегу?
– Не ищи гнева великокняжеского, атаман вожский! – торжественно вскинул палец боярин, но закончил краткую речь уже вполне обыденным тоном: – Чего тебе этот посад захудалый сдался? Ты ведь вроде из новгородских? Так и ехал бы к себе в Новгород. Князь тебя преследовать не станет. К чему кровь напрасную проливать? Супротив Москвы тебе все едино не устоять.
– Так что, князь твердо намерен нас отсюда выжить? – Егор подлил гостям еще самогона.
– Княгиня великая Софья Витовтовна позора дружка своего не простит, – зевнул боярин. – Князя же Василия на поход ныне раскачать трудно. Без большой нужды не сдвинется.
– Сам не пойдет, так дружину может князю Нифонту дать.
– Хорьку – дружину? – поморщились и Софон, и Ануфрий. Третий гонец уже спал. – Кто же к нему под руку встать согласится?
– А воеводу с войском послать?
– Коли послать, дружину придется ослабить. А чего ради? Ты ведь ушкуйник, вы на одном месте долго не сидите. Зима кончится, сам уйдешь, дабы гнева княжьего не вызывать… – Боярин весь раскраснелся, язык его заплетался все сильнее. – Опосля где-нибудь все едино попадешься… Тогда и повесят…
Он опустил голову на сложенные перед собой на столе руки и тихонечко засопел. Последний московит еще держался, но осоловевший взгляд подсказывал, что его разум уже успел расстаться с телом.
– Ну что, други? – перевел взгляд на ватажников Егор. – Может, и мы по одной? Все, что нужно, мы ныне узнали. Мести в ближайшие месяцы опасаться не стоит. А если понапрасну московского князя не раздражать, то волынку можно и вообще тянуть лет десять. Будем делать вид, что боимся. А они будут ждать, что вот-вот сами убежим.
– И то верно, – согласились ватажники, разбирая ковши. – Чего ради животы класть, коли миром все можно сделать?
– Вздрогнули! – князь допил свой самогон, довольно крякнул и указал на спящих гонцов: – На лавки их положите. Как оклемаются, пусть едят досыта и пьют допьяна. Делайте вид, что с опаской к ним относитесь. Отдохнут – пусть скачут обратно в Москву невозбранно. Про меня же обмолвитесь, что спужался и уже вещи собираю домой в Новгород бежать. Пусть радуются.
Егор заглянул в кувшин. Там еще оставалось на полторы ладони самогона. На пятерых – аккурат чтобы хорошенько захмелеть, но не нарезаться. Тем более что пробу с его напитка ватажники уже снимали, с убойным действием были знакомы и ковшами, в отличие от москвичей, хлебать не станут.
– И другим передайте, чтобы над гонцами не изгалялись, – на всякий случай повторил он свой наказ. – Эх, хотел бы с вами посидеть, да уж больно любопытно, чего там княгиня Софья Елене написала?
– Иди-иди, атаман, княжь, – с довольной усмешкой утешил его Никита Купи Веник. – Не пропадет твоя клюковка, не беспокойся.
Покои княгини Заозерской находились на женской половине дворца, в самом дальнем от хозяйственных построек краю, и имели отдельный выход в обнесенный тыном обширный двор, где Елена задумала разбить сад на ордынский манер – с прудами, рыбками и цветниками. Но из-за зимы осуществить мечту пока не успела. Егор, чтобы не петлять длинными, темными и, увы, холодными коридорами, прошел к ней через улицу, войдя в рубленный из полутораобхватных стволов и крытый тесом дом со стороны будущего сада. Не замеченный дворовыми девками, хлопочущими в проходной горнице, князь сразу направился в светлицу хозяйки – и застал любимую всю в слезах.
– Елена… Леночка, милая… Ты чего? – он быстро подошел к жене и крепко сжал в объятиях.
– Софья, гадина… Она… Она… – В этот раз урожденная княгиня Заозерская кичиться знатностью не стала, сунула нос ему в ворот и заплакала навзрыд.
Егор ладонью свернул с ее головы кокошник и минут десять успокаивал, прижимая к себе и поглаживая по волосам. Когда же всхлипывания чуть поутихли, осторожно поинтересовался:
– Ну, и чего такого эта дурочка тебе накропала?
– Она, – судорожно сглотнула Елена, – она поносит меня всячески, что мужчину старшего из рода своего не слушаюсь, уважения не выказываю и не почитаю. Ты представляешь? Нифонт, тварь богомерзкая, меня, почитай, собственными руками в Орду на поругание всяческое отдал, а я его почитать и уважать должна, слушаться беспрекословно?! – Ее пальцы, сгребая в складки ткань Егоровой рубахи, сжались в кулаки. – Кабы дотянуться могла, на месте бы ее задушила собственными руками. И за то еще попрекает, что в монастырь по возвращении не постриглась от перенесенного позора. Так, значит, по-еёному получается, что коли Нифонт поганый меня опозорил, так меня, стало быть, в клеть монастырскую навеки – а его на стол князя Заозерского со всем почтением. Да я еще и благодарить его всячески должна! – Слезы Елены наконец-то пересохли. Но не от того, что она успокоилась, нет. От невыносимой ненависти к дядюшке и его покровительнице. Елена продолжила уже почти спокойно: – Еще попрекает меня Софья, что мужика безродного на стол княжеский притащила, с татями-душегубами связалась и род свой позорю. В общем, ругательное ее письмо все от начала и до конца, с проклятиями и оскорблениями многими. Хочет, чтобы сами мы покаялись и Нифонта обратно впустили, на его милость отдавшись. А иначе муж ее силой того добьется, и плохо нам от того будет так, что сами не представляем.
Всхлипнув в последний раз, она выбралась из объятий, подошла к кушетке, подняла с нее грамоту, развернула, прочитала:
– «Ибо то бесчестие, коим ты покрываешь семя колена Ярославова, изрыгает тебя из рода княжеского и выполото должно быть без жалости и сожаления…» Выполоть она меня хочет, понимаешь?! Саму бы ее выполоть с ублюдком этим, невесть откуда в землях наших выползшим! Ты ведь можешь это, милый? Ты можешь, любимый? Наказать! Наказать так, чтобы навек запомнила и ко мне более не совалась!
– Можно и наказать, – пожал плечами Егор. – Нос маленько подрезать, чтобы в чужие дела не совала.
– Ты это сделаешь? Сделаешь, мой князь? – сунув грамоту мужу в руки, Елена закинула руки ему за шею. – Обещаешь?
– Обещаю, – кивнул молодой человек.
– Правда? Ты это сделаешь? Сделаешь? – Отступая, княгиня увлекла его за собой к кушетке, опрокинула, покрывая лицо поцелуями, рванула ему завязки штанов, быстро села сверху, сильным рывком вскинув юбки, раскрыв их вокруг, словно цветок.
У пятнадцатого века перед двадцать первым были, как ни крути, и изрядные преимущества. Например – женщины под своими юбками и рубахами не носили ничего.
Егор, утонувший среди рыхлых тряпок и прижатый к кушетке, в полной мере испытал на себе силу охватившей жену ненависти. Она вцепилась в молодого человека прочно, как бойцовый пес, она вбивалась в него с такой силой и яростью, словно это ее плоть входила в тело заозерского князя, а не наоборот. Ее поцелуи больше напоминали укусы, а ласки – борцовские захваты. Она не отдавалась, она брала свое – и когда их любовная схватка все же завершилась, Егор, не ожидавший такого напора страсти, испытал даже некоторое облегчение. Как и Елена, наконец-то ставшая мягкой и ласковой.
– Как хорошо, что ты есть у меня, любимый, – распластавшись рядом, прижалась к нему княгиня. – Пути Господни неисповедимы. Мне пришлось испытать немало мук, но я встретила тебя. И оно того стоило.
Егор вытащил из-за спины мятую грамоту, поднес к глазам. Разумеется, ничего не понял в Софьиной скорописи и просто отбросил ее к стене.
В этом мире он словно снова оказался первоклашкой. Буквы в текстах вроде как и знакомые – а читать получается только по слогам. В текстах красивых, каллиграфических, писцы рисовали буквы разного размера и формы, помещали одну под другую или вовсе внутрь, превращали слова в какую-то хитрую арабскую вязь. Сразу все знаки взглядом и не различишь. В обычных же письмах текст строчили, не разделяя слова, не ставя знаков препинания, а до кучи еще и пропуская половину гласных. Видимо, потому, что и так все должно быть понятно. В общем, нынешние тексты напоминали хитрые головоломки, которые не всякому по плечу. Егор одолевал эти загадки с большим трудом.
– Скажи мне лучше, как Нифонт твой в Москве оказался? Его ведь вроде как застреленным нашли и в болоте закопали.
– Поймаю – запорю! – враз посуровев, княгиня поднялась и пошла к своему столику.
Вожников только ухмыльнулся, прикрыв лицо рукой. Его с самого начала удивила нежданная щедрость, с которой прижимистая жена одарила охотников, сообщивших о смерти дядюшки. Похоже, были они посланы на гать не столько найти трупы, сколько их наличие обеспечить, но решили не рисковать. Зачем брать на душу грех смертоубийства, если награду можно получить просто за слова? А может – не смогли догнать, ушел князь с холопами? Охотники же решили не испытывать на себе гнев хозяйки.
В любом случае промысловиков уже давно и след простыл. Леса на Руси бескрайние, земли несчитаные – ушли куда-то, и как умерли. В Интерпол на них не заявить, розыск общероссийский не объявишь. А мужик с руками нигде не пропадет.
– А-а-а-а!!! – закричала отошедшая Елена, заставив мужа в испуге вскочить с кушетки:
– Что случилось?!
– Это я все время была в таком виде?! – в ужасе впилась взглядом в отполированное серебряное зеркальце княгиня. – Опухшая, с потеками румян и облепленная сажей с ресниц?
– Я люблю тебя любой, Лена. Какая бы ты ни…
– Не смотри! – Жена даже ладонью прикрылась, избегая его взгляда. – Ты не должен видеть меня такой! Не смотри и уходи немедля! Уходи! За ужином увидимся, а сейчас уходи.
Егор послушался – покинул женскую половину, забрав в прихожей шапку и налатник, обогнул дом, поднялся на главное крыльцо, но в дом не вошел. После минувшей любовной схватки кровь еще горела в его жилах, телу было жарко даже в расстегнутом налатнике. Князь Заозерский сел на перила, привалившись спиной к резному столбу, обдумывая все произошедшее и наблюдая за происходящим во дворе и за воротами.
Снаружи доносился хохот девичий и мужской, громкие перекрики. Это его суровые, кровожадные ватажники катались с ледяной горки – от вала с частоколом в овраг и до реки. Да и чего еще оставалось делать зимой на Руси не обремененным хозяйством рубакам? Кино и Интернет еще не придуманы, никаких казино нет даже в проекте, телевидение заменяют скоморохи с медведями, консерватории – гусляры, заунывные, словно скрипучая береза. Вот и получается, что развлечений у мужиков – токмо с горки покататься да подраться стенка на стенку ясным вечерком, а опосля в церкви вечерню отстоять.
Ну, и еще жаловались постоянно горожане, что ватажники девок у колодцев лапают да подолы бабам задирают. Егор оправдывался, иногда откупался, ватажников журил, но изменить, понятно, ничего не мог. Что тут поделаешь? Скучно…
– О, Острожец! – встрепенулся Егор, увидев спешащего куда-то от погреба к воротам купца, кряжистого и большерукого – ни с кем не перепутать. – Эй, Михайло! А ну-ка, приятель, иди сюда!
– О, княже! – улыбнулся во все лицо, от уха до уха, Острожец. – Радость какая! Почитай, седьмицу не встречались!
После того как сдружившийся с ним атаман неожиданно выбился в князья, новгородский купец обосновался на Воже-озере всерьез, отстроившись и заведя свой торговый двор. Егор с Еленой ему потакали, не без того – но границу разумного Михайло не переходил и особо старался не досаждать. Вот и сейчас: вроде как и друг, однако шапку снял и поклонился, хоть и не очень низко, с достоинством.
– Малахай свой надень, простудишься, – посоветовал ему Егор.
– А, ничто, – отмахнулся купец, однако же шапку напялил. – Как сам, как княгиня? О чем кручинишься в одиночестве своем, в дом не идешь?
– Да вот, Михайло, появилась одна закавыка, – сказал князь. – Москву мне захватить надобно. Князя Нифонта повесить, княгине Софье уши открутить. Чего посоветуешь?
– Москву штурмом взять? – хохотнул купец. – А отчего бы сразу не Иерусалим?
– А чего я не видел в этом Иерусалиме? – пожал плечами Вожников. – Пустыня пустыней. Нищета, три двора, да Иордан шириной с ручей в овраге и цветом стоялого болота. На кой мне сдалась тамошняя голытьба?
– Ты видел Иордан? – округлились глаза купца. – Ты был в Иерусалиме?
– Не, не был. По телевизору видел, – ответил Егор, хорошо понимая, что только путает купца еще больше. – То ли дело – Москва! Там ныне, полагаю, дворов тысяч десять будет?
– Может, десять. А может, и поболее, – задумчиво почесал в затылке купец. – Но не сильно. Разор Тохтамышев еще сказывается.
«Китай-город, помнится, только в шестнадцатом веке построили», – напряг память Егор.
– Кремль в Москве, конечно, белокаменный да посады вокруг? – вслух уточнил он. – А слободы окрестные, наверное, только валом земляным и частоколом окружены?
– Да хоть бы и одним частоколом, – вздохнул купец. – Не стеной грады крепки, а дружиною. Дружины же у великого князя токмо в городе сотен десять наберется. А коли бояр исполчит, так и все сто сотен наберет. И сие не считая союзников да данников. Да еще и Орда Василию в помощи никогда не откажет, вот тебе и все тридцать тысяч, коли не пятьдесят.
– Пятьдесят тысяч ему не один месяц скликать понадобится. А под рукой в неожиданный момент больше двух тысяч у великого князя не наберется.
– Хоть бы и так, атаман, – не стал спорить купец. – Ан все едино с тремя сотнями тебе Москвы не взять. Да даже и тридцатью сотнями не получится. Стены оборонять – оно завсегда проще, нежели на штурм идти.
– Нужно тысяч десять, – настала очередь Егора чесать в затылке. – И не просто людей, а хороших воинов. От обычных крестьян в осаде пользы не будет.
– Ферштеен, – с готовностью подтвердил Острожец.
– Чему ты радуешься, Михайло? – разозлился князь. – Я у тебя совета спрашиваю, а ты токмо веселишься, что у меня даже в плане ничего не выходит! А ну, быстро мне говори, где десять тысяч бойцов под свою команду можно собрать?!
– Да знамо где, атаман. В Новгороде. Коли на торгу в било ударить да охотников кликнуть, то людишки лихие и подтянутся. Ушкуйников для набегов как еще собирают? Набатом да кличем громким. По две, а то и по три тысячи воинов легко откликается. А коли добычу хорошую пообещать, так десять – не десять, а тысяч пять ратных собрать можно.
– Значит, Новгород.
– Так, да не так, княже, – вконец расслабившись, сел на перила перед Егором купец. – Чтобы люди поверили, под руку встали, слушались беспрекословно, славу нужно иметь немалую; известность воеводы опытного, умелого, успешного. Ты, признаю, славу себе сыскал, сказаниями об удачливости и ловкости твоей Земля полнится. Но токмо ты ведь на земле Русской первый год еще как проявился. Вроде как и успешен. А может, и повезло просто? Иные встать к тебе под руку рискнут – а иные и засомневаются. Опять же, для похода серебра немало требуется. Тебя же средь новгородцев никто не знает. Торговые люди – они осторожные и прижимистые, так просто и чешуйки из мошны не достанут.
– А ты?
– Моей казны не хватит и тысячу ратников снарядить, не то что десять, – развел руками Острожец. – Не так уж я и богат, как иным кажется. Тут от многих людей серьезных складчина нужна. Ты же ничем, кроме головы, за прибыток конечный поручиться не сможешь. А вдруг сложишь голову в походе? С кого тогда спрос?
– С тебя, – подмигнул ему Егор.
– Ну, для серебра моего поручительства, может, и хватит, – не стал отнекиваться купец. – Но вот охотников животы класть простым поручительством не проймешь. Им надобно золото живое показать, дать его понюхать, пощупать, по добыче быстрой затосковать. Тогда они за тобою пойдут. А иначе – никак…
Разговор князя с купцом оказался долгим. Атаман ватажников не раз пугал Михайлу Острожца нежданными для простого ратника знаниями – о крупных городах западных стран и населяющих их племенах, о том, что за северными морями есть никогда не замерзающие воды, о том, откуда и какие богатства приходят на новгородский торг. Однако и купцу пришлось поправлять князя Заозерского не единожды – поскольку тот нередко поминал морские порты несуществующие или совсем мелкие либо надеялся двигаться по непроходимым рекам и проливам.
Они проговорили до самого ужина, составляя план трудный, на взгляд Михайлы, – но все же реализуемый. Это было очень важно – ибо ловкому и знающему купцу в этом плане отводилась самая главная, первостепенная роль…
На ужин Острожец, несмотря на приглашение, не пошел: побежал доделывать отложенные ради беседы дела. Но куда более встревожило Егора то, что на ужин не явилась княгиня – хотя попировать вместе с ватагой никогда не отказывалась. Елена стремилась при каждой возможности напомнить воинам, кто есть жена их атамана; послушать, о чем воины беседуют, чего хотят и что их беспокоит, и если не стать своей среди дружины – то таковой хотя бы казаться. А тут вдруг бац – и не пришла, не обмолвившись о том ни единым словом! Посему, наскоро перекусив, Егор помчался в ее светлицу – и застал супругу в полутемной комнате, освещенной одной-единственной чадящей лампадой. Елена забилась в самый угол, под иконы, накрывшись шубой, обхватив колени и судорожно грызя ногти. Увидев мужа, княгиня торопливо поднялась, повисла на шее, прижавшись щекой к щеке.
– Что с тобой, милая? – Егор крепко обнял ее. – Неужели ты из-за письма этого глупого так расстроилась? Плюнь и забудь. Я тебе клянусь, княгиня Софья еще извиняться перед тобой за него будет.
– Нет, это ты забудь, – положила ему ладонь на губы Елена. – Сгоряча, от обиды большой я тебе все наговорила и обещание глупое взяла. А в политике у обиды на поводу идти нельзя, гибельно это – чувствам поддаваться. Коли с Москвой воевать начнешь, раздавит тебя князь Василий, охнуть не успеешь. Ему токмо удобнее выйдет, коли сам на расправу придешь.
– Ну, тут ты можешь не беспокоиться, – усмехнулся Егор. – Я велел гонцам сказать, что гнева великокняжеского испугался и вот-вот сам из Заозерья в Новгород убегу. А какой прок Василию поход затевать, если все само собой разрешится? Человек ленив. До осени он наверняка ничего делать не станет, потом новых вестников пошлет узнать, в чем дело. Я опять «испугаюсь». Нужно только очень честно обещать, что вот-вот, прямо сегодня все уже сделаешь, – и все искусство. Так резину можно не один год тянуть, поверь моему опыту. Сколько раз меня поставщики подобным образом мурыжили, ты даже не представляешь. Да и сам грешен.
– Это не поможет, – мотнула головой Елена. – Рано или поздно московская дружина все равно придет. Княжество разорят, тебя убьют, меня в монастырь постригут, в самый глухой и дальний. Пока Василий тебя за человека не признает, не будет нам жизни. Все время, как на нитке над пропастью. Ни здесь пожить, ни отъехать хоть на час никуда не получится. Коли Василий Московский не признает, то и прочие князья удельные тоже. Ни письма никому написать, ни в иные земли съездить, ни породниться… Ровно в порубе заперты здесь останемся!
– Ты просто устала, милая, – шепнул ей на ухо Егор. – Сегодня был длинный и трудный день. Пойдем лучше спать. Утро вечера мудренее.

Глава 2

Января 1409 года

В самый полдень Сочельника, когда все нормальные люди готовятся к празднованию Рождества Христова, лес возле городка содрогнулся от оглушительного грохота, высоко в воздух взметнулось белое облако из снега, дыма и щепы, в котором темными пятнами мелькали еще и ветки, кора да земляные комья.
Впрочем, к тому моменту, когда любопытные, повыскакивав из изб и дворов, попытались разглядеть за крышами, что случилось, большая часть мусора уже опала на землю, а белесая дымка, медленно уплывающая вдаль над заснеженными кронами под рыхлые, точно вата, облака, издалека была почти неразличима.
Где-то через час на ведущую от проруби к крайним домам тропку выбрались князь Заозерский и кузнец Кривобок – веселые, раскрасневшиеся и гомонящие в голос:
– Как оно жахнуло, княже, ты слышал? Я думал, у меня уши оторвет. Даже оглох ненадолго! Вот это…
– Да я сам не ожидал, что оно так шарахнет на черном-то порохе, – перебивал кузнеца Егор. – Думал, в овраге проверю, он ударную волну сдержит. А он все края обледеневшие сорвал, воронка вон какая здоровенная получилась!
– Деревья, деревья с корнями повырывало! И кусты все – аки корова языком слизнула!
«Десять метров в мерзлом грунте! – с восторгом подумал Егор. – Это уже не какой-то там «пороз», это настоящий фугас получился!»
Переговариваясь так, мужчины добрались до кузни, где князь откупорил плоскую медную флягу, зашитую в кожаный чехол, протянул мастеру:
– Давай, дружище, выпьем за удачу по чуть-чуть! Молодчина ты, не подвел. Теперь берись за работу. Игрушек этих понадобится много. Сколько сделать сможешь, столько и понадобится.
– Исполню все в точности, княже, не беспокойся! – Кузнец отхлебнул из фляги и крякнул от неожиданности. – Крепка, однако, твоя брага, княже.
– Молоко от бешеной коровки. – Егор забрал у него самогон, сделал пару глотков и заткнул пробкой. – И вот еще что, Кривобок. Я не спрашиваю, куда делись стволы, которые мы тут вместе изобретали. Все едино это не то, чего мне хотелось. Но чтобы про эти порозы… Никому ни единого слова, понятно? Ни продавать, ни хвастаться, ни даже показывать никому, кроме меня!
– Как скажешь, княже, – склонил голову кузнец.
– Не шучу, – с нажимом произнес Егор.
– Понимаю, князь, – кивнул Кривобок.
– Коли понимаешь правильно, будешь жить долго. И в хорошем достатке, – пообещал Егор. – Сегодня же приступай. Ты даже не представляешь, как мало у нас с тобой остается времени…
– Так Рождество же, княже! – возмутился кузнец. – Работать грех!
– Это завтра грех. А сегодня можно. И даже нужно, – рассмеялся Егор. Подумал и протянул флягу мастеру: – Вот, держи. Ты мне подарок к Рождеству сделал, и я тебе. С наступающим, Кривобок. И помни, я на тебя надеюсь!
Во дворе уже полным ходом шла предпраздничная суета. Девки щипали гусей и кур, холопы украшали крыльцо и стены, рассыпали на утоптанном дворе свежее сено и солому, расставляли по углам снопы ржи и ячменя, чтобы привлечь в дом достаток. Подготовкой к празднику увлеклись даже ватажники и, переодевшись во все чистое, помогали вязать на перилах ленточки, раскладывать лапник, лепить из снега сторожей.
Веселая Елена встретила мужа сразу за воротами, поцеловала, закружила и шепнула в самое ухо:
– Я все придумала!
– Что?
– Как нам добиться признания от Василия, – широко улыбнулась она. – Потом расскажу. Не сейчас. Ныне надобно овец блинами покормить!
Своей идеей княгиня поделилась только поздним вечером, когда супруги, потушив свечи, устало лежали в постели.
– Знаю я, что делать, – распластавшись на Егоре, словно на тахте, сказала Елена. – Деревни нужно дальние от Москвы разорять. Грабить, жечь, смердов побивать.
– Зачем? – не понял Егор.
– У великого князя средь челяди не токмо Нифонт наш поганый прячется. К нему еще и царьки всякие татарские из Орды бегут, и бояре с княжичами литовские. Кто от гнева господина укрывается, кто с родичами в ссоре. Они по большей части при троне стоят, они и в походы ходят. Супротив Орды или Литвы беглецы сии отправятся с удовольствием, дабы за обиды старые отомстить. А ради крестьян простых носы в лесах морозить поленятся.
– Не понимаю, – покачал головой Егор.
– Чего тут не понять? – скатилась с него на простыню Елена. – Челядь будет князя склонять миром все решить. Послать письмо гневное, потребовать покаяться, виру за обиду заплатить и обид не чинить более. А нам, кроме сего, ничего более и не надобно. Коли князь к тебе с письмом обратился, ты уже не тать вне закона, а человек со званием своим. После сего можно за набеги виниться и даже крест Василию на верность целовать. Он после того и гневаться может, и милостью награждать, ан без повода, по прихоти пустой, ужо не повесит и с удела не погонит. То не по обычаю будет, не по старине. Опять же, коли он грамоту прислал, то и другим с нами можно знакомство водить…
– А если не напишет?
– Другое чего-нибудь придумаем, – беззаботно ответила Елена.
– Это же сколько крестьян попусту разорить придется, жизни лишить, прежде чем это понятно будет? Они-то тут при чем? С них даже взять, кроме живота, нечего…
– То ж смерды, Егорушка, – на этот раз не поняла княгиня. – Этих побьешь, новые народятся. Тем паче что не наши они, московские.
Егор даже спорить не стал. Слишком уж разное у него с женой было воспитание, понимание правильного и неправильного.
– Тебе чего, трудно? – придвинулась ближе Елена, погладила его ладонью по груди. – Ватага, вон, без дела мается. Скоро, мыслю, всех баб в селении перепортят. Пусть пользу приносят, нежели хлеб понапрасну переводить!
– Пока мы не трогаем Василия, он не полезет в Заозерье, – ответил Егор. – Нечего медведя попусту дразнить, а то как бы бока не наломал. Коли вместо письма дружину сюда пришлет, что тогда?
– Все едино пришлет. Софья упрямая, своего добьется. А коли забудет, так Нифонтка поганый напомнит.
– В этом деле лучше поздно, чем рано. На ближайший год вроде как отбрехались, а там посмотрим. Может, чего и переменится?
– Тебе что, плевать, что княгиня Софья меня словами погаными поносит и ровно кошку шкодливую носом в схиму тыкает?! – поднялась на локтях княгиня. – Плевать, что выродок поганый на стол наш зарится и от великого князя поддержку в том имеет?!
– Не наплевать. Но только крестьяне тут совершенно ни при чем! Пахарей ради пустого баловства резать не стану.
– Смерды ратников и слуг боярских кормят, на них вся сила княжеская держится! Каждая деревня сожженная – Василию разор.
– Мужики и бабы, дети их в деревнях этих не меньше нас с тобой жить хотят. И их кровь за просто так я проливать не стану!
Елена недовольно фыркнула и, резко скатившись к стене, накрылась одеялом с головой.
К разговорам о набегах на окраины Московского княжества Елена больше не возвращалась, и хотя время от времени начинала обиженно поджимать губы – за всю рождественскую неделю о Софье и Москве не вспомнила ни разу.
Однако праздники кончились, настало пятнадцатое января, лихоманков день, когда по многовековому обычаю по всей Руси крестьяне чистили курятники и заговаривали у ворожей лихоманку – причащаясь опосля от греха в церкви.
Ватажники, жизнь и судьба которых более иных смертных зависела от слепой удачи, были и суеверны более других – а потому заговоры и языческие обряды исполнили в точности. И в курятниках поработать не побрезговали, и нашептывания от болезней выслушали со всем смирением, послушно глотая медовые шарики с медвежьей желчью и подставляя бритые головы для помазывания тертой охрой. Отдарив знахарку серебром, воины потащили полученные обереги в церковь Успения Святой Богородицы.
Егор был уверен, что священник прямо на пороге предаст их всех анафеме за впадение в язычество – но не тут-то было! И исповедь ото всех выслушал, и «кровью с плотью Христовой» причастил, и обереги благословил без малейшего колебания. Без благословения остался только князь, не решившийся тащить колдовской амулет в христианский храм.
Завершив обряды, ватажники отправились на берег озера, развели костер и стали проверять обереги на надежность. Ведь хорошее чародейство даже дым от человека отводит, коли заговоренный в его клубы у костра встанет.
Пустив по кругу несколько мехов с вином, ватажники подбрасывали в пламя охапки сырой травы, нарытой из-под снега здесь же, по очереди выскакивали в темные плотные струи, а когда те уходили в сторону – под всеобщее ликование возвращались к друзьям, хватались за бурдюки, спешно заливая хмелем пережитый страх.
Погода для гадания задалась самая что ни на есть удачная – со слабым переменчивым ветром и ясным небом. Дым постоянно метался из стороны в сторону и в своей защите от болезней и гнилых ранений на весь будущий год остались уверены практически все.
– А ты, атаман, чего медлишь? – вернувшись от костра, подначил Егора Федька. – Давай, иди. Узнай, чего с тобою в будущем будет.
– Атаман! Атаман! Дайте дым для атамана! – подхватили его призыв и остальные ватажники. Кто-то, подскочив к костру, щедро швырнул в огонь остатки надранной окрест травы.
– Про будущее я и так все знаю, – попытался отмахнуться Егор, но к костру все-таки подошел. Не потому, что верил в гадание – а просто чтобы не разочаровывать своих бойцов. И правильно сделал: ветер внезапно стих, и дым, словно испугавшись подошедшего человека, устремился, аки по отвесу, вертикально вверх.
– Любо атаману! – восторженно заорали ватажники. – Любо атаману! Слава!
Мехи снова пошли по кругу, чтобы почти сразу окончательно опустеть. Забросав костер снегом, хмельные и довольные ватажники отправились на княжий двор, чтобы в жарко натопленном дворце припасть к обильному угощению. Проголодавшиеся мужчины торопливо рассаживались за столами, нарезали хлеб, тянулись к жареной рыбе и бочонкам с пивом, в которых плавали вместительные ковши.
Когда пир уже вовсю разгорелся, в зал неожиданно вошла княгиня Елена в сопровождении двух дворовых девок, направилась во главу стола, троекратно расцеловалась с мужем, уселась на свое место по левую руку, придвинула к себе серебряный кубок. Егор, не дожидаясь, пока подбежит слуга, сам налил ей душистого смородинного вина.
– Ваше здоровье, храбрые воины! – произнесла княгиня. – Пусть руки ваши всегда будут крепкими, глаз зорким, мечи острыми, и пусть трепещет всякий, кто окажется на вашем пути! За вас, непобедимые витязи!
– За нас! За мечи! За храбрость! – и без того хмельные ватажники потянулись к качающимся в пене ковшам. – За атаманшу! Любо Елене! Слава!
Сама княгиня отпила совсем немного, цепким взглядом оглядывая собравшихся. Выждала, давая воинам выпить и немного закусить, и неожиданно громко спросила:
– Как прошло гадание, витязи? Будет ли с вами удача в грядущее лето, будет ли с вами сила? Готовы ли вы одолеть любого ворога, что покусится на честь вашу?
– Одолеем всех! Пусть только появятся! Только покажи! – с готовностью взревели сразу многие ватажники, снова потянувшись к ковшам: – Никого не страшись, атаманша! С нами не пропадешь! Любо Елене!
Егор насторожился: он пока не понимал, чего это затеяла жена на сей раз, но ничего хорошего не ждал. Говорить с ватагой через его голову – это было не к добру. Впрочем, внутреннее щемящее чувство Вожникова, предупреждающее об опасности, молчало. А значит – большой катастрофы не случится.
– Знаете вы все, други, – продолжала княгиня, – как недавно гонцы к нам из Москвы приезжали. Не поленился князь Василий вестников послать, нарочно для того, чтобы оскорбить нас с князем Егором как можно сильнее, чтобы словами мерзкими поносить, унизить, угрозами на колени поставить…
– У-у-у… – угрожающе загудели ватажники.
– Рада вам сказать, храбрые витязи, что муж мой твердою рукою решил покарать Василия за кичливость его! Ныне намерен он повести вас на земли московские, деревни и усадьбы тамошние разорить, девок в полон забрать, дома пожечь, серебро себе отобрать. Хватит ли у вас храбрости, други, наказать московитов, отучить их от зазнайства и грубости?!
– Ура-а-а!!! – восторженно взревели ватажники. – Накажем московских! Оттянем Василию нос до подбородка! В поход! В поход! На московитов!
Довольная собой Елена откинулась в кресле и с наслаждением, меленькими глоточками осушила кубок до дна.
– Вот ведь зараза, – только и выдохнул Егор. Правда, совсем тихо.
Момент для своего призыва княгиня выбрала донельзя лучше. Настроение после удачного гадания у ватажников было лучше некуда. Заскучав сидеть без дела, они рвались в поход, как просится наружу застоявшийся в стойле жеребец, а набег на беззащитные окраинные деревни и усадьбы близкого соседа никакой опасности не предвещал. Да еще и повод для грабежа выходил вполне даже благородный: московский князь их атамана оскорбил. Надобно отквитаться.
Скажи сейчас Егор, что никакого похода не будет – ватажники его просто не поймут. Ушам своим не поверят. А упрется – вполне способны другого атамана себе выкликнуть и сами в набег на Московское княжество уйти. Ватага – это ведь не дружина. Для вольных охотников приказ – не закон, а повод проявить уважение. Потеряешь уважение – и приказы твои моментально в пустой звук обратятся.
Князь Заозерский поднялся, поднял свой кубок, большими глотками выпил вино и резко, с грохотом, поставил на стол:
– Десять дней на сборы! Мешки походные проверить, оружие наточить, одежду теплую приготовить, броню, у кого есть, перебрать. Через десять дней выступаем. С богом!
– Любо атаману! – вскочили со своих мест радостные ватажники. – Слава! Любо! В поход, в поход, в поход!!!
У Елены, не ожидавшей столь быстрого и легкого успеха, брови изумленно поползли вверх. Она опустила руку, торопливо нащупала ладонь мужа, крепко ее пожала:
– Ты ведь не сердишься на меня, милый?
– Нет, что ты, любовь моя, – искренне улыбнулся в ответ Егор. – Ради тебя я готов на все, что угодно.
– Тогда пойдем? Я докажу, что ради тебя тоже готова на все. Вот увидишь, эти десять дней станут самыми сладкими во всей твоей жизни…

Хлопотливыми сборы в поход оказались только для Михайлы Острожца.
Ватажники, не владеющие ничем, кроме меча и топорика, много времени на перекладывание своего добра не потратили. Проверили, на месте ли фляги, подстилки да небольшой припас вяленого мяса на черный день; ножи да ремни, с помощью которых можно смастерить щит из любого чурбака, осмотрели одежду и обувь, заштопав прохудившуюся либо купив новую, постирали лишний раз портянки, приготовили чистую рубаху, чтобы надеть перед боем. День прошел – и готовы выступать.
Чуть больше сил ушло на приготовления у Егора. Князь Заозерский, забравший у кузнеца Кривобока неведомый груз, запрятанный под толстыми рогожами, долго колдовал над ним в одиночестве, заливая что-то воском, добавляя, примеряя и заматывая, прежде чем самолично отнес странный припас в новенькие сани с широкими полозьями.
Купцу же пришлось позаботиться и о снеди для всех на время пути, и о палатках на случай непогоды, и о том, как доставить до цели мешки самих ватажников, и о том, чем кормить лошадей, которые потянут весь этот скарб. А также о телегах, что повезут фураж для самих лошадок.
Подготовка каравана – трудность немалая, не всякому по плечу и по карману. Тут дело такое, что ошибешься немного с расчетами по времени или провизии, попадешь вдобавок в нежданную бурю на несколько дней – и все, пропал безвестно. Только косточки твои другие путники разглядывать будут, мимо по своим делам проходя.
И все же задолго до рассвета двадцать пятого января одетые во все чистое ватажники, уже уложившие свои вещи на сани и подводы, заполонили оба здешних храма: и церковь Успения с чешуйчатой луковкой, и островерхую Фрола и Лавра. Егор с супругой отстояли заутреню в последней, причастились, вышли на воздух и здесь, на просторной паперти, князь торжественно распрощался с женой, троекратно расцеловав в обе щеки.
– Ты береги себя, любый мой, – неожиданно всплакнула Елена и торопливо закрыла лицо платком. – Возвращайся скорее, Егорушка. Я ждать буду.
– Вернусь, – решительно ответил князь, мысленно уже находившийся далеко в пути, и сбежал по ступеням на мерзлую землю. – Что говорить положено в таких случаях? По коням? Вперед, мужики! Отчаливай!
«По коням», конечно же, не получилось. Ушкуйники, привыкшие путешествовать на корабельных скамьях, в седло не рвались. Да и набрать разом три сотни свободных скакунов в Заозерском княжестве было не так уж просто. Посему воины, кто обняв напоследок остающихся друзей и подруг, а кто и вовсе ни на кого не оглядываясь, поспешили к обозу пешими, пристраиваясь либо между возками, либо позади, а некоторые гордо обогнали череду из полусотни саней и телег и зашагали во главе длинного поезда.
Первый день пути от рассвета и до заката путники двигались по льду Вожи на север, миновав Еломское озеро и устье реки Тяжбы. Никого из путников это не удивило. Лучше уж сделать крюк длиной в два дня пути, но проехать по ровному льду, превратившему в удобный тракт все затоны, реки и бездонные болота, нежели ломиться напрямик через овраги, холмы и чащобы, рискуя переломать ноги людям и лошадям и пробиваясь в день по две-три версты вместо двух десятков. Однако, когда на третий день обоз вместо Чепцы повернул на широкую, почти прямую руслом и опушенную по берегам камышовым мехом Свидь, среди ватажников возникло недоуменное роптание.
– Э-э! Куда мы идем? – послышались выкрики сразу из нескольких мест обоза. – На Москву вроде как на юг надоть, не туда повернули!
– А чего ты там забыл, в Москве-то? – услышав ропот, сразу повернул к недовольным Егор. – У тебя там что, родичи? Или детишки в лукошке плачут?
– Дык, вроде как обещали княгине деревни московские по окраинам пожечь, – напомнил густобровый пожилой ватажник.
– Ты кого в атаманы себе выкликал – меня али бабу мою? – рассмеялся князь Заозерский. – Кого из нас с женой слушать собираешься?
– Дык, добычу она вроде как обещала, – смутившись, уже не так уверенно сказал густобровый.
– Какая на крестьянском дворе добыча, дружище? – громко, для всех, спросил его Егор. – Да ни один из смердов серебра отродясь не видел! И взять с них, горемычных, окромя баклуши да голодного поросенка, нечего. Так что, если кто желает повеселиться да пару овинов для согрева запалить, я того не держу. Шексна под ногами, путь к порубежью московскому известен. Ну, а кто хочет золотишком тяжелым разжиться, да в Новгороде опосля хорошенько гульнуть, тому советую за мной идти и вопросов лишних не задавать!
Протест погас в зародыше. Менять золото на свинью и недоделанную ложку желающих не нашлось. И по широкому наезженному зимнику ватага послушно двинулась на север, все дальше и дальше, в неведомые даже для многих русских края: через озеро Лача на Онегу, потом долгими днями по широкому речному руслу, прорезающему бесконечные леса, до Онежской губы, по ней до сонной Кеми, скучающей за крепостными стенами возле длинных пустых и замерзших причалов, а там, после двух дней отдыха, снова вперед, по морскому припаю вдоль близких берегов, снабжающих путников на ночь дровами и лапником для лежек.
День тянулся за днем, заливы и отмели сменялись другими отмелями и заливами – а обоз все тянулся и тянулся в бесконечную ночь, подсвеченную лишь таинственными разноцветными всполохами, гуляющими средь темных небесных чертогов.

Февраля 1409 года

Бунт вспыхнул неожиданно – как, впрочем, и полагается стихийному народному возмущению. Вроде как только что устало жевали кашу со свининой – ан уже стучат ложками и ножами по опустевшим котлам, громко выкрикивая:
– А-та-ма-на! А-та-ма-на! Атамана слышать хотим! Атамана сюда!
– Все-таки не доехали, – разочарованно поднялся Егор.
Он, один из немногих, ел из тарелки, обосновавшись вместе с купцом, преданным Федькой, Линем и Тимофеем Гнилым Зубом возле одного костра.
– Что такое? Чем недовольны? – вскочил паренек, схватившись за рукоять сабли, но Егор положил руку ему на плечо:
– Я сам… – Он без опаски направился к шумящим ватажникам, остановился в свете костра: – Вот он я, други. Завсегда вы мне верили, и я вас никогда в ожиданиях не подводил. Так чем же вы ныне недовольны?
– Идем месяц цельный неведомо куда! Ни жилья, ни людей давно не видим!
– Обещал серебра и злата, а завел в пустыни неведомые! Дня белого, и того более не стало! – по очереди выкрикивали ватажники со всех сторон. – Сказывай, куда ведешь?! Не в ад ли ты нас тянешь, души наши дьяволу продав?!
– Я обещал вам золото, други?! – выкрикнул в морозный воздух Егор. – Вы его получите!
– Откуда здесь золото, атаман? – выступил вперед Антип Черешня, кутаясь в длинный облезлый тулуп. – Погостов с мертвецами и то вторую седьмицу не встречали! Откель тут золоту появиться? Зачем мы притащились в сию мертвую землю? Почему просто не пожгли деревень московских, как жена твоя советовала?
– Я же сказывал, други. С черных смердов никакой добычи не собрать. Напрасная трата сил и времени. Богатую казну нужно искать в городах, а не под деревенскими лавками.
– Ну, так и надо было на город какой-нибудь идти! На Булгар там, Казань, али на Жукотин!
– Ты глупец, Антип, – послышался спокойный голос из-за спин недовольных воинов. Как оказалось, ватажники возмутились не все. Осип по прозвищу Собачий Хвост преспокойно сидел возле котла и старательно выскребал с его дна остатки каши. – Взять-то ты Булгар, может, и возьмешь, да только как оттуда выберешься? Реки замерзли, по воде не скрыться. Пеших же догонят да вырежут всех до последнего. Обоз с добычей и полоном ползет медленно. Конница тебя на второй же день перехватит. – Осип старательно облизал ложку и звучно постучал ею себе по лбу: – Хорошо, не ты у нас в атаманах, дурья твоя башка. Угробил бы давно, и мяукнуть не успели.
– Что там зарежут, что здесь сгинем в безвестности, один бес пропадаем! Где мы, атаман? Куда ты нас завел?!
– Земли сии Гипербореей называются, – подошел на помощь атаману Михайло Острожец. – Родина колдунов сильнейших и богов греческих. Чудесны же они тем, что главный день и главная ночь в здешних местах по два месяца тянутся, а небо светится чудесным образом, как в других краях не бывает. Седьмицу нам еще идти надобно, чтобы до цели добраться. Там и отдохнете.
Ватага снова загудела, но уже не так возмущенно. У людей наконец-то появилась некая определенность.
– Скажи хоть, куда ведешь, атаман?! – выкрикнул из толпы крупноносый воин в рыжем лисьем малахае и с такой же огненной бородой.
Егор осмотрелся по сторонам, оглянулся на купца:
– Я так полагаю, тут проболтаться уже некому? До шведов гонца с предупреждением никто не пошлет?
Острожец только рассмеялся.
– Вот и я так думаю, – кивнул Егор и громко признался: – Упсалу мы идем брать, столицу шведскую! Как по-вашему, где серебра больше найдется, в городе стольном али в деревенской избе? Вот то-то и оно!
Это известие вызвало у путников взрыв бешеного восторга. Недоверие разом смыло, словно набежавшей волной, некоторые ватажники стали обниматься, кто-то крикнул:
– Любо атаману! – и все остальные подхватили его клич: – Любо! Любо!
Только Черешня, пытаясь сохранить лицо, буркнул:
– Отродясь никто из Новгорода зимой на свеев не ходил…
– Ты сам-то понял, что сказал, Антип? – во весь голос переспросил его Егор. – Раз никто зимой на них ранее не ходил, это значит, что и нынешней зимой они нас не ждут!
Поутру обоз бодро двинулся через льды. Узнав о лакомой цели, воины поспешили вперед так резво, словно отдыхали целую неделю, и постоянно понукали давно выдохшихся лошадей. Однако и те послушно ускоряли шаг: большая часть провизии и фуража уже успела переместиться в животы, и повозки заметно полегчали.
В середине дня на берегу нежданно обнаружилась деревенька в три десятка дворов, стоявшая на холме над длинными причалами. Острожец повернул к ней, но останавливаться не стал – не хотел терять времени. Путевой день не закончился, а хорошо отдохнуть большому отряду тут все равно было негде.
Накатанный тракт скользнул между избами и повел путников дальше в поросшие темными борами холмы.
– Вижу, мы все-таки не в аду, атаман, – заговорил с Егором нагнавший головную телегу Осип Собачий Хвост. – И здесь люди живут.
– Так и в аду люди живут, – кивнул заозерский князь. – Очень долго живут. Если Библия не врет, все мы в этом когда-нибудь убедимся.
– Думаю, там все же изрядно теплее будет, атаман, – зябко поежился под стеганым тегиляем ватажник. – По такой погоде иногда прямо хочется на сковородке с маслицем погреться.
– Типун тебе на язык! – торопливо сплюнул и перекрестился Острожец. – Накликаешь еще…
– Так все едино там будем, Михайло, – небрежно отмахнулся Хвост. – Крестись, не крестись. Ты мне вот что скажи, гость торговый, как ты собираешься нас в Упсалу провести? Мы ведь здесь все ушкуйники, под парусом родились, на банках гребных выросли. Море Варяжское зимой тоже замерзает, купец!
– Под хреновым парусом вы родились, ушкуйник, – осклабился Острожец. – Море, знамо, подмерзает, да только не все. Обычно токмо до Луги или Наровы. Редко когда до Колываня. Остальное же оно свободно. От Новгорода туда хода нет, это верно. Ан со стороны датчан – так иной раз аж до Або в январе можно доплыть.
– Это да, – зачесал в затылке Осип. – Как-то не подумал. Ан все едино: как мы в него через замерзшие моря попадем?
– А тебе думать и не надо, – посоветовал купец, – у вас для этого атаман имеется. Он про таки вещи вспоминает, про каковые вроде как все и знают, да в голову себе не берут. Тебе название Териберка о чем-нибудь говорит?
– Вот, черт! – схватился за голову ватажник и остановился. – Как же я сразу не догадался?!

Марта 1410 года
Териберка 

Среди голых заснеженных холмов, из которых тут и там, словно обломки костей, выпирали глянцево-серые камни, человеческое селение совершенно терялось. Дерево в здешней тундре являлось большой ценностью, а потому дома, заборы, сараи, конюшни, причалы – все было сложено из камней. Деревянными оставались только крыши – ныне надежно спрятанные под толстым белым покрывалом. Вдоль берега лежали еще несколько сугробов странной формы – однако торчащие из них высоко вверх составные мачты позволяли сразу догадаться, что именно замели хлесткие северные ветра.
Жилые строения выдавали себя сизыми дымками, тянущимися из труб. Сюда, на самый край Земли, не добирались мытари ни княжеские, ни новгородские, податей на каждую трубу никто не налагал – а потому и топить «по-черному» никакого смысла северянам не имело. Ни в домах, ни в банях, ни в мастерских, в коих мореходы правили свои снасти и детали корабельной оснастки.
Териберка не была богатым поселением. Нищая тундра хотя и приносила промысловикам ценные песцовые шкурки, но большим прибытком не одаривала. Правда, здешние заливы и реки были щедры на самую разнообразную рыбу… Да вот беда – сбывать ее рыбакам не получалось, некому. Свое население маленькое, а на Большую землю везти далеко.
Казалось бы, и нет никакого смысла людям здесь оседать – ан наградил северный океан здешний порт уникальной особенностью: незамерзающим морем. Сам залив, конечно же, заковывался в ледовый панцирь с первыми холодами – однако чуть дальше, за белой полосой припая, даже в самые суровые морозы качались открытые соленые волны. Каждый год на долгие зимние месяцы Териберка превращалась в единственный порт, через который огромная Русь могла поддерживать связь с внешним миром.
Разумеется, путь сюда был дальний и очень неудобный. Но если уж случилась у человека нужда отправиться в западные страны, не дожидаясь весны, – хочешь не хочешь, а к здешним причалам доберешься. Длинный, но безопасный путь. Ехать через Литву, Польшу, Священную Империю, может статься, и ближе – однако порезанная многими границами, раздираемая постоянными войнами и знаменитая грабежами Европа могла показаться удобной дорогой только человеку с очень маленьким багажом и длинным, хорошо тренированным клинком.
Укрытая бархатистой полярной ночью, освещенная широкими небесными сполохами Териберка спала, и даже прибытие длинного ратного обоза не смогло потревожить ее покоя. Ватажники, вымотанные полуторамесячным переходом, разомлевшие после бани и принявшие с устатку по паре ковшей крепкого хмельного меда, спали, словно младенцы, вопреки обыкновению не затевая ни споров, ни драк. Князь Заозерский тоже спал, завернувшись в громадную шкуру белого медведя, на полатях в доме Игнатия Трескача – местного старосты и самого богатого из здешних купцов.
Сам Игнатий, в толстой вязаной фуфайке из небрежно выделанной шерсти, сидел возле открытой печи, в которой полыхал то ли высушенный, то ли вымороженный топляк, и привычно увязывал мозолистыми пальцами крученный из конского волоса шнур в крупную ячею. Лицо северянина было таким же грубым, как и ладони – шершавым, словно покрытым мозолями. Пробить такую шкуру мог только крепкий и толстый волос – потому и борода у Трескача оказалась короткой и реденькой, неразборчивого цвета, да еще и с проседью. Напротив хозяина устроился на табурете Михайло Острожец и, подставляя лицо идущему от огня жару, не забывал убеждать старосту:
– Верное это дело, друже. Я в успехе настолько уверен, что, видишь, сам с ватагой иду, а не просто серебро вкладываю.
– Атаман Егор… Важников-Ватажников… – напряг память северянин. – Не-а, никогда не слышал.
– Откель же тебе услышать в этой глухомани, коли он всего год назад на Волге объявился!
– Год назад объявился-то, ан я ему зараз все свои корабли и живот в придачу доверить должен? Ты пошто смехом-то зовешь, Михайло? Так дела не делаются, – покачал головой Трескач. – Не дам я вам ни кочей, ни кормчих своих. Загубите-то вы их, с чем тогда останусь?
– А на что тебе кочи, Игнатий, коли на берегу гниют? Корабль доход приносить должен, а иначе его и строить ни к чему.
– Так и приносят-то, Михайло, о том не беспокойся. Не гляди, что снегом занесены. Причалы ныне, может, и пустуют-то, ан тракт, сам видел, накатан. Че ни седьмица, путники богатые али люди торговые с дорогим товаром сюда добираются-то, за перевоз звонким серебром платят. Прибыток, статься, и небольшой, да надежный.
– Коли рисковать не хочешь, купец, – пожал плечами Острожец, – тогда продай кочи. На себя все страхи заберу.
– Кочи бы я, может-то, и продал, – сказал северянин. – Будет лес – заместо старых новые настругать недолго. Да вот кормчего-то хорошего из бревна не вырежешь, кормчего-то сорок лет растить надобно, ан еще неведомо, каковым станет. Научится море чувствовать – али токмо по спискам отцовским мимо берегов ползать сможет? Без кормчих любые ладьи лишь на дрова годятся. Кормчих же тебе отдать больно дорого-то выйдет. Коли не вернутся, мне тогда разве в монастырь-то уйти останется, грехи пред семьями их замаливать.
– Хочешь сказать, три сотни ватажников, что сюда больше месяца через земли ледяные шли, ныне из-за сумнений твоих назад повернуть должны? Трудно им такое сказать будет, – задумчиво произнес Острожец. – Могут обидеться…
– Ты, на-ко, угрожаешь мне, Михайло? – остановив плетение, поднял голову северянин.
– Нет, Игнатий. Это я так, грущу. Не понимаем мы друг друга. А ведь так хочется добром все решить. Хватит уже цену набивать, друже. Скажи прямо, сколько ты за кочи свои с командами просишь? Письмо тебе закладное напишу, и оба довольны останемся.
– Ужа заместо серебра звонкого ты теперь пустую грамотку предлагаешь?
– Ты шути, да палку-то не перегибай! – повысил голос Острожец, мгновенно став из ласкового собеседника суровым мужем. – Наш род в Ивановском сто вторым коленом уже стоит, и еще ни разу никто в бесчестности нас не обвинял! Даже если меня завтра море сожрет, по отписке моей серебро в любой час завсегда отпустят без единого промедления! Цену свою говори, Игнат, и покончим с этим!
– Не так просто с сим определиться-то, Михайло, – в задумчивости вернулся к плетению сети Трескач. – И тебя обидеть, прямо молвлю, не хочется. И самому без дела остаться-то не с руки…
Тут внезапно распахнулась дверь, и в облаках белого пара в дом вломились сразу полтора десятка человек как безусых юнцов, так и мужиков с заиндевевшими бородами. Меховые куртки и штаны, сшитые с сапогами из оленьей кожи в единое целое, выдавали в них местных жителей – на Большой земле никто и нигде так не одевался.
– Атаман ватажный-то у тебя, сказывают, Игнатий? Верно-то?
– Здесь я… – проснувшись от шума, сел на полатях Егор, глядя на незнакомцев сверху вниз и пытаясь незаметно нащупать в складках шкуры пояс с оружием. – Чего надобно?
– Челом тебе бьем, атаман! – Мужики один за другим скинули шапки. – Возьми-то нас в ватагу свою! Честь по чести служить-то тебе будем, любую волю исполнять станем, ровно отцовскую! Не гляди, что не воины. Храбрости любому-то из нас не занимать, море Ледовитое трусов не носит. А гарпуном из нас каждый гусю-то в гузку со ста шагов попадет.
– На-ко Клим! Волох! Гагар! – в изумлении поднялся со своего места северянин. – Вы, никак, обезумели-то все разом? О, проклятие… Да вы пьяны!
– Они Упсалу-то брать идут, кормчий! Саму Упсалу свейскую! За един поход каждый-то больше серебра поимеет, нежели мы всем обществом за всю жизнь добываем! – перебивая друг друга, горячо заговорили северяне. – Богачами знатными-то враз станут!
Похоже, попировавшие после бани ушкуйники провели среди местных обитателей неплохую «воспитательную работу». Похвастались своей веселой жизнью, про неудачи умолчав, а успехи и доходы приукрасив, насколько совести хватило.
Причем с совестью у речных разбойников, как известно, не очень…
– Пожалуй, кормчих я себе как-нибудь найду, Игнат, – нагло осклабился Михайло Острожец. – Мне бы теперь токмо кочами разжиться, об остальном не беспокойся.
– Леш-ш-шой… – не выдержав, аж зашипел на своих земляков Трескач. – О добыче-то они вам, стало быть, сказывали? А о виселице-то для татей, случайно, не помянули? Чем они с кочей наших-то воевать намерены? Нет? Так спросите, олухи-то! Скажи нам, атаман, как мимо Стекольны-то к Упсале прорываться намерен, ничего, однако, окромя луков и гарпунов-то, не имея? Свеи в ту крепость и самострелов, и пушек огненных немало ужо понаставили-то. Этаких бахвалов токмо и ждут.
– Стекольна? – удивился Егор, спрыгнув с полатей с поясом в руке. – То есть Стокгольм? А его разве уже построили?
– Ужа-то, вы это видели?! – всплеснул руками северянин. – Незнамо куда с сотней хвастунишек-то рвется и ни о чем даже-то не спрашивает! Да Стекольну еще ярл Биргер отстроил, дабы озеро-то Меларен от набегов русских оборонить. С тех самых пор до Упсалы еще никому-то добраться не удавалось.
– Михайло, я же спрашивал, где сейчас у свеев столица? – попытался разобраться в этой несуразности князь Заозерский. – И ты мне сказал…
– Нет, княже, Стекольна город большой, никто не спорит, – повернулся к нему Острожец. – На четырнадцати островах стоит, крепость там сильная, порт большой. Да токмо в нем немцы ганзейские заправляют, свеям никакой воли не дают. Короли тамошние в нее даже не заглядывают, ибо позор изрядный. Какой же это стольный город, когда у тебя власти в нем никакой?
– Ганзейские купцы? – встрепенулся Егор. – Так это как раз то, что надо! Уж кто-кто, а они на нехватку золота никогда не жаловались.
– Па! Вы посмотрите-то на него, други! – обратился к своим землякам северянин. – Он ни про Упсалу-то, ни про Стекольну ничего не знает, ан ужо с ходу одолеть собирается! Пустозвон-то он и трепач. На-ко, как вы токмо подумали свои головы ему доверить?
– Как ты меня назвал? – Князь выдернул из ножен саблю и вскинул перед собой, наставив Трескачу в горло. – Повтори, я не расслышал.
– Постой, постой, княже, не гневайся! – метнулся вперед Острожец, выдернул своего знакомца из-под клинка, быстро вытолкал за дверь и выскочил следом. Постучал кулаком северянину по лбу: – Жить надоело, Игнат? Это же не боярин княжий, это ватаги ратной атаман. Ушкуйники глупца и труса за родовитость одну в вожаки себе не выберут. И рубиться он умеет без жалости, и города брать. И жену свою из невольниц в княгини на Воже-озере посадил.
– Анде как же так-то можно, Михайло? – растерянно спросил северянин. – Он же не ведает, не понимает-то ничего вообще! Куда идет, на кого-то, с какой силой столкнется-то? Ты же с ним, ровно-то с писаной торбой, носишься!
– Удачлив он, Игнатушка. Везуч. А везение, сам знаешь, любое умение и талант ратный переплюнуть способно, – развел руками Острожец. – Потому на него капитал весь и ставлю. Странен наш атаман. Иной раз простых вещей не понимает, а порою никому не ведомые тайны определяет с легкостью. И везуч, везуч бесов сын до невероятности!
– Удача-то, она капризуля, – Трескач, зачерпнув снега, отер лицо. – Сегодня она здесь-то, ан завтра отвернулась.
– Вот и нужно за хвост ее хватать, пока рядом, – похлопал северянина по плечу Острожец. – Не тебе меня учить, как верно серебро пристраивать. Вот посмотри на себя. Так хорошо начинал, все в твоей власти было. И гляди, до чего доторговался? Ни кормчих, ни кочей, ничего ныне во власти твоей. Порешит тебя князь во гневе – и никто его не осудит. Сам ведь язык распустил, оскорблять начал… – Купец поежился, похлопал себя ладонями по плечам: – Ой, не поболтаешь тут у вас на воздухе. Холодно… – И Острожец нырнул обратно в дом.
Трескач вошел следом, поклонился:
– На-ко, лешшой… Не гневайся-то, княже, не хотел ничего-то обидного молвить. От и Михайло-то сказывает, ему ерунда-то какая послышалась. Ан я ведь-то ни единого плохого-то слова не сказывал. Про решительность-то твою молвил да про преданность тебе-то воинов твоих. Балуешь ты их, наверное-то, много, коли так преданы все до единого.
– Видать, и вправду послышалось, – опустил клинок Егор, который тоже не особо жаждал проливать человеческую кровь. – Бывает. Так что с кочами? Корабли ты нам дашь?
– Имею о сем две оговорки-то, княже, – хмуро ответил северянин. – На море-то я командую, и никто более. Слушать меня с первого слова-то без пререканий.
– Тебя слушать? – не понял Егор. – Ты что, с нами хочешь поплыть?
– Мне без кораблей-то своих делать на земле-то нечего, – обреченно махнул рукой северянин. – Охти-мнециньки! Продать-то их вам – без кочей останусь. За долю отдать – опять-то без кочей. Загубите в походе-то – тем паче без них. Как ни крути, все едино выходит-то сиротой без дела маяться. Уж лучше-то вместе с ними пропаду, коли-то жребий такой выпал.
– Какое условие второе?
– Обычное. На корабли-то половина добычи.
– Одну пятую, – отрезал атаман.
– Анде как же пятину, коли-то завсегда хозяину снаряжения…
– Не торгуйся, Игнатий, – качнувшись вперед, посоветовал северянину на ухо Острожец. – Плохо это у тебя получается. Прогадаешь.
– Охти-мнециньки… Ладно. Пятину, – смирился Трескач.
– По рукам? – Егор протянул ему открытую ладонь.
– Погодь, – северянин снял с крюка у двери меховую куртку. – Сперва-то схожу, погадаю.
Атаман с купцом переглянулись, Михайло пожал плечами. Остальные мужчины посерьезнели и расселись по чурбакам, скамьям и табуретам возле стола.
Хозяина дома не было долго. Наконец после длинного тонкого завывания, он сильным ударом толкнул дверь, тут же отряхнулся, громко хлопая себя по бокам.
– На-ко ты впрямь удачлив, ушкуйник-князь, – провозгласил Трескач. – Петухи-то с коровами спят, из свинарника-то ни звука, Полунощник на первую же зарубку-то откликнулся. Твоя взяла, поутру-то отправляемся. Эй вы, дармоеды! – прикрикнул северянин на земляков. – Ну-ка, бегом корабли чистить! Трюмы проверьте, масло-то и припасы походные. Для гостей наших-то еды загрузите на восемь седмиц-то пути, и льда пресного с озера-то нарежьте. Снасти подтянуть, паруса просалить… Ну, вы и сами-то знаете. Бегом, бегом, что расселись-то, как клуши вяленые?!
Мужчины, поднявшись, заторопились к выходу.
– И когда у вас утро наступает, Игнат? – поинтересовался Острожец.
– А как выспимся-то, так и утро, – ответил Трескач. – Ты тоже-то на берег ступай да указывай, какие из повозок-то твоих на борт выгружать, а каковые-то под скалой можно оставить. Мне, чего там у тебя под рогожами, неведомо…
Исходя из определения северянина – утро для Егора уже наступило. Поэтому забираться обратно на полати он не стал. Не спеша оделся, не поленившись натянуть и меховые штаны, и войлочный поддоспешник, и теплый волчий налатник, водрузил на голову лисий треух, подозрительно похожий на плохо скроенную ушанку без завязок. И тем не менее, когда вышел, заполярный холод моментально пробрал его до костей, всасываясь в рукава и за воротник, пробивая тонкие подошвы сапог.
Северяне же, наоборот, куртки посбрасывали, торопливо готовя кочи к плаванию. Расчищенные от снега, знаменитые северные корабли больше всего напоминали пузатые торговые ладьи, но поставленные на толстые полозья – мощные брусья шли под брюхом справа и слева от киля, без всяких стапелей удерживая вытащенный на берег корпус в ровном положении. К борту были прислонены широкие сходни с набитыми на них поперечинами, и моряки как раз закатывали по ним бочки с неведомым содержимым. Здесь же стояли сани с мороженой курятиной – видимо, ее тоже предполагалось перегрузить в трюм.
Затянув бочки наверх, северяне замялись, после чего большинство пошло к саням, а трое мужиков, отделившись от прочих, старательно оправились, одергивая фуфайки и подтягивая пояса, раскатывая рукава и притоптывая коричневыми мохнатыми бахилами. Затем двинулись к Егору, остановились в трех шагах, торжественно поклонились:
– Не вели казнить, княже, вели-то слово молвить. Интересуется общество, даровал ли ты нам-то милость прошеную, принял ли мужей местных-то в рать свою, супротив схизматиков собравшуюся?
Судя по витиеватости слога, речь моряки готовили заранее. И уже успели узнать, что он не просто ватажник, а самый настоящий князь… Хотя Василий Московский и придерживался прямо противоположного мнения.
Егор задумался. Расхрабрившиеся северяне, как ни крути, были людьми мирными. Промысловики, рыбаки, охотники. Привычки резать глотки без колебания не имели. Однако же понимал атаман и то, что хороший стимул сделает моряков куда более старательными работниками. Да и дел на войне даже мирным людям всегда хватает.
– Передайте обществу, в равных правах с прочими ватажниками идут, – решился он. – Но только на берегу и при сечах слушать меня, как отца родного! Любой приказ исполнять, как бы страшно это ни было!
– Не сумневайся-то, княже! – обрадовались мужики. – Мы к порядку привычные-то. Не подведем!
Они уже собирались вернуться к остальным, когда Егор спохватился:
– Стойте! Первое поручение у меня уже есть. Груз у меня особый с собой. Надобно его на то судно погрузить, на котором я со старшим кормчим пойду.
– Все сделаем-то, не беспокойся, княже, – заверил средний из мужиков, чернобородый и с бритой головой, кивнул соседу, такому же чернобородому, но с белой выцветшей кожей и глубоко сидящими узкими глазами: – Гагар, проследи.
Егор усмехнулся. Он почему-то думал, что Гагаром местный купец кличет большеухого и веснушчатого мальчишку лет семнадцати, с голубыми, как у Елены, глазами.
– Клим, с нами-то пошли! – махнул рукой мужчина.
Бросив рогожу с курятиной обратно на сани, на призыв подбежал тот самый лопоухий паренек:
– Че звал, дядя Гагар?
– Пойдем, князь нам возок-то особый покажет. Товар из него на Бычий коч перегрузить-то надобно.
– Надо – погрузим, – деловито подтянул штаны мальчишка.
– И ты тоже гарпун метать умеешь? – спросил его Егор, направляясь к собравшемуся под обрывистым склоном ближнего холма обозу.
– А как же! – стараясь говорить низким голосом, подтвердил паренек. – У нас, поморов-то, каждый муж сему искусству-то сызмальства обучен.
– Так вы поморы?
– По морю-то ходим. Стало быть, поморы.
– Логично, – согласился Егор. – А кто такой Полунощник, ты знаешь?
– Ветер, что на север-то и закат дует. Под него из бухты выходить-то зело удобно, и в море отправляться. А ты отчего-то спрашиваешь?
– Да купец ваш, Трескач, сказывал, будто тот ему откликнулся. А я все не мог понять, кто это такой?
– Тс-с-с! – прижал палец к губам паренек. – Про то вслух-то не сказывай. Погоду спугнешь!
– Да? – вскинул брови Егор.
– Люди сказывают, род Трескача колдунам-то лопарским души баб своих продал в обмен на дощечку-то ветряную, – громко прошептал Клим. – С тех пор когда они в море ветер-то зовут, Шелонник там, Обедник, Побережник, али еще какой, те откликаются и на помощь приходят. А бабы у них в роду-то все злющие. Оно и понятно, коли-то бездушными растут. Их токмо ради приданого рыбаки замуж и берут. Иначе все до единой-то в девках бы ходили!
– Так у вас что, каждый ветер имя свое имеет? – атаман остановился возле саней с порозами.
– А как же! Мы к ним со всем-то уважением. Но токмо зазря вслух лучше-то не поминать. Услышат – придут все вместе, буря-то случится. Буянить до тех пор станут, пока-то не разберутся, кому оставаться, а кому за море уходить.
– Вот эти игрушки мне нужны будут в походе, – указал на рогожу Егор. – Вещи хрупкие, вы с ними осторожнее.
– Не беспокойся, княже. Даже снежинки-то с добра твоего не слетит. Мы свое дело знаем.
Это было правдой. За считаные часы поморы привели в порядок и полностью загрузили пять кочей, три из которых были двухмачтовыми, в полтора раза крупнее новгородских немаленьких ладей. Когда низкое северное солнце скатилось за горизонт – маленький флот порта Териберка уже был готов к выходу в дальний опасный поход.
Новым днем вошедший в раж купец Трескач поднял и своих земляков, и ратных гостей еще затемно. За неимением просторной церкви вывел всех к поставленному на берегу кресту, сам же прочитал молитву, призывая милость Христа к себе, своим спутникам и их начинанию, после чего все вместе люди отправились к кораблям.
Сходни с бортов были убраны, вместо них висели широкие веревочные лестницы.
– Нам бы только-то их с места сдвинуть, – деловито поплевал на ладони идущий слева поморец. – А там сама пойдет.
Облепив кочи, словно муравьи, по команде Игнатия люди дружно навалились на борта первого корабля, самого большого:
– На велику силу дружно, поднатужились!
Послышался треск, огромная крутобокая туша дрогнула, чуть двинулась, разрывая ледяную корку, приклеившую ее к берегу, и дальше действительно сама с легкого уклона заскользила на лед бухты. Ватага перешла к соседнему кочу, нажала – и тоже с первой попытки столкнула с места. К тому моменту, когда утренние лучи осветили горизонт, команды уже торопливо забирались на палубы. Хотя Егор никак не понимал: зачем? Ведь суда пусть и не находились на берегу – но все равно на воду спущены не были, стояли на льду.
– Поднять паруса! – закричал Трескач, направляясь к кормовому веслу. Местоположение кораблей его, похоже, ничуть не волновало.
Егор открыл рот… И тут же закрыл, вспомнив, что на коче обещал во всем слушаться кормчего.
Поморы тем временем потянули канаты, разворачивая на мачтах белые полотнища. Те тут же выгнулись под порывами попутного ветра, скрипнули – скрипнул и лед под днищем. Коч качнулся, зашипел полозьями, заскользил по жалобно трещащему припаю, стал неожиданно резво разгоняться. Берега бухты поползли назад, корпус пару раз подпрыгнул на низких торосах, высек бортом белую крошку из стоящей торчком льдины, выскочил из бухты в открытое море, буквально долетел до края ледяного поля и с плеском врезался в пологую длинную волну.
Игнатий тут же переложил руль, уходя в сторону, медленно двигаясь вдоль кромки льда. Дождался, когда с припая на воду соскользнут остальные корабли его полярной эскадры.
Операция «отчаливания» прошла без накладок, и кормчий снова резко повернул прави́ло, ловя ветер и обгоняя остальные корабли, уводя их за собой в открытый океан, долгой пологой дугой поворачивая к западу.
Не успел Егор прийти в себя после столь фантастического способа отчаливания поморских судов, как они удивили его еще одной потрясающей способностью.
Оказалось, что все они отапливаются!
Не целиком, конечно же, однако в носовом отсеке, в сужающихся вперед помещениях для команды, имелась самая настоящая, сложенная из камня и хорошо промазанная глиной добротная печь с выходящей наверх трубой из выдолбленного дубового ствола. В печи можно было готовить горячую пищу, что в студеном море само по себе казалось чудом, возле нее можно было сушить промокшую одежду, отдохнуть в тепле после вахты на обледенелой палубе… В общем – настоящее сокровище!
Каютка на носу была небольшой, рассчитанной всего человек на десять – а потому ватажникам удобствами пришлось меняться. Четыре десятка – вольготно наверху, под ледяным ветром и солеными брызгами, остальные, стиснувшись, как кильки в банке, в тепле. А потом – наоборот.
Игнатий Трескач на море чувствовал себя куда увереннее, нежели на берегу: стоял, словно вросший в палубу, широко расставив ноги и пропустив прави́ло под мышкой, поглядывая то на небо, то по сторонам и ничуть не беспокоясь по поводу того, что берег давно скрылся за горизонтом, а на пути то и дело встречаются обширные ледяные поля, обсиженные ленивыми тюленями.
– Не заблудимся? – осторожно поинтересовался у северянина князь Заозерский.
– Дальше берег – меньше скал, – не моргнув глазом, ответил помор. – Коли-то ветер не переменится, завтра к полудню-то влево повернем. Там и посмотрим.
Океанский маршрут и вправду давал немалое преимущество: кочи могли идти под всеми парусами даже ночью, не опасаясь наскочить на мель или берег. Корабелы вывесили за корму и на кончики мачт масляные лампады, дабы не потеряться во мраке, и продолжали штурмовать одну волну за другой, которые раскачивали спящие команды словно в гигантских колыбелях.
Егор ушел в каюту уже глубоко за полночь, когда глаза начали слипаться. Ему как атаману выделили гамак, но на завтрак князь получил ту же еду, что и все: кусок тушеной рыбы в соусе из какой-то крупянистой пакости и ковш чуть разведенной вином воды.
Когда он поднялся наверх, кочи уже шли прямо на солнце. Видимо, Трескач решил повернуть к югу раньше, чем вчера намеревался. У штурвала ныне стоял Гагар, борода которого развевалась на ветру, подобно маленькому адмиральскому вымпелу, купец же, поглядывая на горизонт, прокручивал в руках длиннейший пергамент, смотанный в рулон и густо исписанный. Помимо букв на нем имелись и простенькие рисунки в виде темных силуэтов.
Атаман, ничего не говоря, встал к другому борту – не хотел отвлекать занятых прокладкой пути корабельщиков.
Где-то через час Игнатий стал тихонько ругаться себе под нос, но вскоре встрепенулся:
– Вот-то он! – Он указал вперед, где над горизонтом появилась неровная линия с приметным провалом в одном из мест. – Остров Магерё!
Трескач бодро сбежал вниз, в свою каморку, почти сразу вернулся – но уже без свитка, встал к рулю, хлопнув Гагара по плечу:
– Ступай-то, отдыхай.
– Долго нам еще плыть? – поинтересовался Егор.
– Лешшой! Не задавай-то морю таких вопросов, атаман, – покачал головой кормчий. – Сглазишь.
Кочи снова полого отвернули в открытый океан, однако через несколько часов опять приблизились к суше. Кормчий определился с местом, вновь отвернул, на этот раз куда круче.
– Впереди острова, – пояснил он для Егора.
– Ушкуи!!! Ушкуи! – неожиданно закричал кто-то с коча, идущего сзади и немного левее.
Князь быстро подошел к левому борту, оглядывая горизонт, но кормчий оказался глазастее:
– Вон они, сзади, – указал Игнатий рукой. – Без парусов идут, оттого над водой почти не видно.
– Откуда здесь ушкуи? – Егор старательно пялился в указанном направлении, но ничего не различал.
– Нурманы-то, – сладострастно ответил помор, облизнув губы. – Они мыслят-то, торговый караван-то заметили, слишком близко-то к берегу забредший. Подождем немного-то и уйти попытаемся.
– Зачем? – оглянулся на него князь.
– Дабы-то не спугнуть, – ухмыльнулся кормчий.
– Понятно! – Атаман оттолкнулся от поручней и быстро прошел к передней каюте, по пути пиная дремлющих ватажников: – Тревога! К оружию! Подъем! Надевайте доспехи! – Наклонился в люк теплого жилого трюма и крикнул еще раз: – Тревога! Готовьтесь к бою.
О себе Егор как-то не задумался – однако верный Федька сообразил вынести ему на палубу кольчугу, шлем и щит. Вооружившись, атаман прогнал паренька в трюм, велев следить, чтобы никто не отсиделся во время схватки, – но на деле спасая от мечей знаменитых викингов. Кого еще можно застать на длинных и низко сидящих лодках возле побережья будущей Норвегии? Да и не ушкуи это наверняка были, а самые настоящие драккары!
Ватажники, таясь за бортами, через отверстия для слива воды изредка выглядывали наружу, следя за приближающимся врагом. Знаменитые морские разбойники нагоняли пузатые парусники стремительно, как стоячих. Драккаров было всего три, и они явно нацелились на самую соблазнительную добычу: двухмачтовики.
Кочи, отвернув в море, драпали с безнадежной отчаянностью. На корму выскочили поморы с луками, стали пускать редкие стрелы. Нурманы, выставив на нос несколько воинов, прикрылись щитами – и тем самым только лишили себя хорошего обзора.
– Пусть ребята веслами помашут, – улыбнулся Егор сидящему напротив, прижавшись к борту, Осипу Хвосту. – Чем сильнее устанут, тем нам проще.
Его бил мелкий озноб. Хорошо знакомый мандраж перед подзабытым за последние месяцы ощущением огня в крови, вспыхивающего, когда его сабля скрещивается с клинком врага, когда видишь рядом чужое оскаленное лицо, горящие ненавистью глаза и чувствуешь, что скользишь по самой грани жизни и смерти. Перед ощущением безграничного восторга, когда понимаешь, что соскользнул с этой грани, оставшись здесь, по эту сторону бытия. Перед ощущением силы и всемогущества, добываемым в схватке с самой смертью, на полном пределе своих возможностей и воли.
Того самого чувства, ради которого когда-то он ходил на аттракционы, добывая глоток адреналина при падении с «башни смерти» или катании на «американских горках». Но только в тысячу раз более сильного, поскольку в парках ему гарантировали не только немножко страха, но и полную безопасность. Здесь же все было с точностью до наоборот.
Осип улыбнулся в ответ, быстро выглянул в отверстие, тут же отпрянул назад и вытащил меч:
– Уже близко. Сейчас бросят кошек.
Опытный ушкуйник откатился от борта, Егор последовал его примеру – как и многие другие ватажники. Это было сделано вовремя: в воздухе мелькнули металлические крючья с длинными отрезками цепей – чтобы не обрубили, – упали на палубу, скребнули по ней, отползая назад, и напряглись, уцепившись за край борта.
– Ну, наконец-то! – Ватажники, выпрямляясь, сомкнули ряды и выставили клинки.
Из-за борта послышался устрашающий вой, почти сразу через борт стали переваливаться орущие во всю глотку грабители: в большинстве даже без шлемов и доспехов, только в кожаных куртках, а то и вовсе, несмотря на мороз, обнаженные по пояс.
– Привет, – ласково поздоровался с незваными гостями Егор. Озноб исчез, как отрезало. Он был холоден и спокоен, и только по жилам его бежал кипяток, заставляя улыбаться в предвкушении боя.
Грозный вой резко оборвался. Нурманы, увидев вместо нескольких испуганных торговцев толпу веселых воинов, растерянно опустили оружие.
– Вперед! – скомандовал Егор и, пока бандиты не начали сигать обратно за борт, первым ринулся в атаку.
Против восьмидесяти ватажников нурманов оказалось слишком мало – атаман ни на одного не успел даже замахнуться. Зато первым подскочил к борту и тут же спрыгнул на гребные банки крепко принайтовленной к борту лодки.
Здесь подобного сюрприза тоже не ожидали – пяток гребцов были слишком заняты увязыванием веревок, чтобы смотреть наверх.
– Х-хо! – Не дожидаясь, пока на него обратят внимание, атаман рубанул ближайшего викинга по голове, кинулся на второго. Тот успел подхватить с палубы гарпун, резко ударил в Егора – но князь подставил щит. Наконечник с треском пробил доски, пройдя их почти насквозь, и накрепко застрял в древесине. Егор, не теряя времени, присел на колено и снизу, из-под щита, вогнал свой клинок врагу в живот.
Больше он ничего сделать не успел – следом посыпались остальные ватажники и моментально выбросили нурманов за борт.
– Ушкуй, атаман! – одобрительно похлопал ладонью по краю борта Осип Хвост. – Настоящий ушкуй. Что делать будем?
– Мачта здесь! – крикнул с кормы взъерошенный Федька, вопреки приказу оказавшийся в гуще схватки. – И парус сложен.
– Так что скажешь, атаман? – снова нетерпеливо спросил Осип.
– Чего-чего? Не бросать же добро, коли Господь решил одарить этаким подарком. Отбери человек двадцать, и обживайте.
– Ага! – В момент повеселевший ушкуйник полез по веревке наверх, крикнул через борт: – А ну, кому тут давиться надоело? Айда ко мне!
Никакой добычи на захваченных лодках победители не нашли – если не считать таковыми несколько гарпунов, один лук, потертые мечи с топориками и несколько старых доспехов. Викинги не взяли в море даже воды. «Очень уж в погоню за купцами торопились», – съехидничал по этому поводу Трескач. Однако для засидевшихся на берегу ватажников ушкуи сами по себе стали настоящим сокровищем. Тесной каморке, пусть даже и теплой, было не сравниться с гребной банкой, ощущением близкой – рукой достать можно – воды, ветром в лицо и полощущимся над самой головой своим парусом.
Где-то за час ушкуйники освоились с новыми кораблями, подняли и закрепили растяжками мачты, подняли паруса и ринулись в погоню за медлительными кочами, чтобы пристроиться в кильватере поморской эскадры.
Оставшиеся семь дней пути идущие с попутным ветром корабли больше никто не беспокоил.

Глава 3

Апреля 1410 года
Крепость Стекольна 

Одинокий коч, подошедший к причалу возле Нормальма, не вызвал у портовых служб никакого интереса. Большой город требовал много еды, и рыбаки в надежде на хорошую цену привозили сюда свои уловы даже из самых дальних уголков Варяжского моря. То, что рыбаки оказались русскими, их даже успокоило. Ибо – зима…
Михайло Острожец, изображая из себя хозяина коча, отчаянно спорил у сходней со сборщиками податей, выторговывая себе право выйти на городской рынок, а тем временем Егор, переодетый в драную робу из оленьих шкур, забравшись на мачту, старательно мазал дегтем от гнили макушку и крепеж. При этом, разумеется, смотрел не столько на ванты, сколько по сторонам.
Отсюда, с высоты, будущая шведская столица была как на ладони. Прямо аэрофотосъемка в реальном времени.
Вопреки ожиданиям, каменной в нынешнем Стокгольме была только крепость. Остров Стаден – как успел запомнить Егор из долгих бесед с кормчим.
Сам Трескач идти с первым кораблем не захотел: боялся, что ганзейцы его запомнят и больше не пустят ни на один свой торг. Остался дожидаться ночи в путаных шхерах, которыми были изрезаны северные берега Швеции.
На прочих островах возле твердыни укрепления тоже имелись – но это были обычные валы из битого камня с идущим поверху частоколом. Однако и северное предместье – Нормальм, и южное – Сёдермальм были застроены деревянными лачугами самого затрапезного вида. Богачи там явно не селились. Иное дело – Стаден. Дома на главном острове возвышались трехэтажные, каркасные, яркие из-за разноцветной штукатурки. Несколько отдельно стоящих каменных сооружений явно были административными зданиями.
Егор снова вспомнил о том, что власть в городе смогли захватить ганзейцы. Свеи их присутствие вынужденно терпели, но любви к богатым иноземцам не испытывали.
«Интересно, захотят ли шведы вступиться за своих оккупантов? – подумал заозерский князь. – Ганза богата. Наверняка самые жирные хомяки в крепости и обитают. И местные наверняка ненавидят их еще сильнее, нежели любых разбойников».
Он переполз на другую сторону обвязки, пару раз мазнул мачту вонючей кистью и снова повернул голову к крепости.
Оборону своей столицы ярл Биргер выстроил грамотно. Со стороны фарватера стояли мощные раскаты, готовые размолотить в труху любого врага, пожелавшего войти во внутренние воды Швеции. Егор насчитал на них аж двенадцать крупнокалиберных пушек и с десяток всякой мелочи. Укрепления, защищающие крепость со стороны узких проток, были куда жиже. Оно и понятно: крупным кораблям там не пройти, а при нападении с суши противнику сперва пришлось бы одолеть сразу несколько проливов, причем каждый – с боями. Задача весьма нетривиальная, мало кому по плечу.
Дальше, за крепостью, находилась просторная бухта, в которой в покое и безопасности отдыхал королевский флот – восемь вымпелов. Остальные корабли были или дальше в озере, или где-то в море.
«Надеюсь, до ночи здесь больше никто не появится…» – Егор перевел взгляд на знаменитую Риддархольмскую церковь, еще не успевшую обзавестись своей колокольней. Про эту достопримечательность слышал даже он. Как-никак усыпальница шведских королей, построенная еще в тринадцатом веке. Теперь же, благодаря Трескачу, он знал и о том, что примыкающий почти вплотную к крепости остров называется островом Серых Монахов и находится в безраздельном владении францисканцев. Пребывая в безопасном тылу, аккурат между крепостью и бухтой, этот остров не имел ни серьезных укреплений, ни военного гарнизона. Так, декоративный заборчик и несколько сторожей.
Правда, мост на монастырский островок осторожные шведы все равно сделали подъемным.
«И чего боятся, непонятно…» – Егор перехватил ведерко в зубы и стал спускаться.
Михайло Острожец тоже успел закончить ругань со сборщиками и, увидев атамана, тут же пожаловался:
– Не пускают в город, ироды! Требуют весь товар местным перекупщикам отдать, дабы те весь прибыток себе заграбастали. Мне же токмо толику малую дозволяют отставить.
– Чего ты так разгорячился, друже? – не понял Егор. – Нам же это только на руку. Товара-то все равно нет, только самая малость, глаза отвести.
– Ну и что, что нет! – все равно возмутился купец. – Сие есть дело принципа! Отчего купцов новгородских тако унижают? Мы у себя на торгу посаду ганзейскому притеснения подобного не чиним! Я ныне же бургомистру здешнему жаловаться намерен!
– А, это верно, – спохватился Егор. – Обожди, я сейчас переоденусь.
Для выхода в город атаман выбрал одежду поморскую, парку из оленьих шкур, шитую как единый комбинезон: чтобы для ветров ни единой щелочки не оставалось к телу тепленькому подобраться. Поясов с оружием они надевать не стали – все равно стража у ворот отберет. Прихватил только котомку со сменной одеждой и флягой самогона.
– Клим! – уже спускаясь со сходней, заметил паренька князь Заозерский. – Давай-ка с нами, неча тебе тут без толку скучать!
Северянина дважды упрашивать не пришлось: бросив ведро и швабру прямо на месте, он с готовностью сбежал на причал и перехватил у Егора котомку, забросив ее на плечо:
– А еды с собой прихватить-то не надобно? Мы надолго?
– Скоро вернемся, не боись.
Мальчишка, никогда не бывавший в крупных городах, оказался для путников настоящим сокровищем. Он постоянно крутил головой, охал и ахал, тыча пальцем в крытые черепицей крыши, в высокие длинные мосты над протоками, пытался заглянуть под них, а потом просовывал голову под перила наплавного моста через главный фарватер, силясь понять, почему качается дорога. Боялся пройти под каменный свод ворот, опасаясь, что тот рухнет ему на голову – ведь из камней слеплен, и ни одной балки! Как держится – непостижимо. Шарахался от женщин в длинных платьях и в высоких шапках с вуалями, ковырял пальцем каменную мостовую, с отвисшей челюстью разглядывал ярко-алый бархатный с золотом наряд начальника привратной стражи, опоясанного к тому же поясом с золотыми пластинами и повесившего на шею тяжелую желтую цепь.
Прохожие оглядывались на забавного дикаря, стража веселилась над его испугами, а знатный офицер даже простил гостям входную пошлину, так ему понравилось немое поклонение молодого помора.
В крепости Острожец отправился искать ратушу, а Егор свернул в первую же улочку и двинулся в долгий путь вдоль толстых каменных стен, запоминая места входа на лестницы, расположение дверей и бойниц оборонительных башен, наличие и размеры караулок у ворот. Завершив полный круг, он наткнулся на купца, скучающего у северных ворот.
– Пустить пустили, – сразу сказал Михайло. – Но торговать не позволили. Я намекнул, что могу подкрепить просьбу подарками, и теперь знаю, где он живет.
– Хорошо… Клим, дай-ка мне мешок.
Нащупав в тряпье флягу, Егор вытянул ее на свет, откупорил, сделал пару глотков, слегка намочил отравой усы и бороду.
– Фу-у… – отмахнулся Михайло. – Ну и вонь!
– Я чего? – качнувшись, навалился на него Егор. – Мне после похода дальнего и выпить нельзя? Миша-а-а… Я тебя люблю!
– Пьянь! – с чувством ответил Острожец и забросил его руку себе на плечо. – Клим, чего стоишь? С той стороны поддерживай!
Паренек округлившимися глазами посмотрел на отданную ему флягу, на мгновенно окосевшего князя, потом подскочил, поддержал, обхватив за пояс:
– На-ко не беспокойся-то, княже. Тут недалече-то, доберемся.
– Какой еще «княже»?! – зло и совершенно трезво зашипел на него Егор. – Молчи лучше, пока лишнего не ляпнул.
– Да не все равно? – двинулся к западным воротам Острожец. – Все едино по-русски тут никто не понимает.
– Осторожность не помешает, – ответил Егор, снова обмяк и пьяно запел: – Снег кружится, летает, лета-а-ает и позе-е-е-е-емкою клубя…
Ворота на остров Серых Монахов были двойными – как и положено. Зато в потолке межвратного пространства Егор не заметил ни бойниц, ни прорезей для слива на атакующих кипятка или еще какой гадости. Да и караулка была совсем маленькой, человек на пять. Похоже, пост здесь стоял только для порядка, монахов никто всерьез не опасался. Вот и сейчас перед мостом скучал всего один копейщик, в то время как второй старательно выковыривал из подшлемника какую-то труху, совершенно наплевав на службу.
– Листья желтые над городом кружа-а-атся… – резко качнулся на Клима Егор.
Паренек испуганно вскрикнул, пытаясь его удержать, Михайло одновременно потянул к себе. Вожников качнулся в другую сторону, совершенно потерял равновесие, вырвавшись из рук северянина, сделал два растерянных шага по мосту и ухнулся с ничем не огороженного подъемного пролета головой вниз…
Холодная вода словно вцепилась в лицо когтями, раздирая кожу в клочья, легкие свело судорогой. Однако Егор двумя сильными гребками ушел на глубину, коснулся руками заиленных валунов на дне, толкнувшись, скользнул вдоль них, возвращаясь к поверхности, и наконец вырвался на воздух, отплевываясь и глубоко дыша.
Копейщик, что-то крича, опустил ему древко своего оружия. Атаман подгреб к берегу, крепко ухватился, купец пришел воину на помощь – и вдвоем они относительно легко вытащили неловкого пьянчугу обратно на мост.
– Он спрашивает, ты протрезвел или хочешь искупаться еще? – наклонился над распластавшимся Егором купец.
– Все! – вскинул руки атаман. – Я больше не пью!
Копейщик рассмеялся и отступил к воротам. Егор же, встряхнувшись, словно собака, поднялся на ноги и потрусил в крепость. Клим и Острожец поспешили следом. Едва свернув за угол, где караульные уже не могли увидеть «пьянчужку», Егор торопливо разделся, выдернул из рук поморца мешок, вытряхнул сухую одежду, быстро натянул. Проходящие мимо здешние бюргеры покосились на него с осуждением – но окоченевшему атаману было не до целомудрия. Застегнувшись, он жадно сделал из фляги несколько больших глотков и наконец-то перевел дух.
– Ну как? – спросил его купец.
– Там глубина примерно в полтора моих роста, – ответил Егор. – Под берегом немного меньше. Шест высотой в два с половиной меня будет в самый раз. А с одеждой нужно что-то делать. Иначе я в этой воде сдохну.
– Тогда, может, отложить?
– Нет, – атаман сделал еще пару глотков. – Нас слишком мало. Единственная надежда только на внезапность и полную, до предела, согласованность. Начнем менять планы – запутаемся и все пойдет прахом. Как решили, так и поступим. Начинаем после заката, и да поможет нам Бог.

Для начала нападения атаман ватажников выбрал самый надежный сигнал из всех возможных: едва солнце уйдет за горизонт, таящиеся в шхерах корабли должны на веслах подобраться к Стекольне и вступить в схватку. Разумеется, стремительные гребные лодки и кочи двигались с очень разной скоростью – но это Егор тоже учел. Ушкуи, по его расчету, должны были подвалить уже часа через два. Кочи – только через шесть. Именно в эти промежутки времени ему и следовало уложиться.
Стокгольм пятнадцатого века не страдал уличным освещением или оживленной ночной жизнью. Едва только стала сгущаться темнота – на всех островах, во всех слободах и предместьях стража решительно закрыла ворота, запираясь на тяжелые засовы от невидимых во мраке опасностей. Из одного большого шумного города Стекольна превращалась в четырнадцать отдельных крепостей разного размера и разной надежности.
Северное предместье, втянув в себя сборщиков податей и караулы, тоже закрыло ворота частокола, отгораживаясь от порта и предоставляя его самому себе. Едва только это случилось – на коче, стараясь не шуметь, зашевелились люди, спуская на воду одну из двух надстав. В нее сели двое поморов в возрасте, Федька, которому Егор доверял едва ли не больше, чем самому себе, и Клим, взятый из-за того, что успел осмотреть крепость, а потому мог оказаться полезным. Сюда же опустили все три пороза с примотанными к ним длинными шестами.
Егор, обмазанный барсучьим салом и одетый в двойную оленью робу, спустился последним. Вместо оружия при нем была продолговатая глиняная трутница, в недрах которой тлел слабый, но практически неугасимый огонек.
Тяжелогруженая лодка отвалила от кормы корабля и бесшумно заскользила по подернутой слабой рябью воде. Поморы, впервые принимающие участие в набеге, старались изо всех сил, и весла погружались в воду и извлекались из нее с такой аккуратностью, словно северяне передвигались по нитроглицерину.
Между тем караульные не дремали – их перекрикивания разносились далеко в ночном воздухе, предупреждая воров и душегубов о том, что город находится под охраной… А заодно – выдавая местоположение сторожей.
Обогнув выдающийся далеко в морскую бухту мыс Нормальма с одинокой сторожевой башней, заодно заменяющей маяк, лодка повернула к крепости. Борясь с течением, она медленно проползла вдоль разведенного наплавного моста и наконец привалила к стене под раскатом. Клим тут же выскочил на берег, подтянул надставу к себе, втискивая ее нос меж двух крупных камней.
Егор на всякий случай прижал палец к губам, предупреждая всех о тишине, с помощью поморов перевалил шары порозов за борт. Сами по себе тяжелые, они благодаря полости были легче воды, а потому сплавлять железяки получалось куда проще, нежели нести.
Федька вылез вслед за атаманом, решительно взялся за один из шестов. Князь нахмурился, покачал головой. Паренек упрямо поджал губы. Спорить молча получалось плохо, и Егор смирился, поволок два пороза, осторожно переставляя ноги по скользким камням и позволив юному ушкуйнику тянуть третий. Где-то за четверть часа они миновали раскат, повернули за башню к острову Серых Монахов. Здесь атаман жестом остановил назойливого помощника, один из своих фугасов оставил рядом с ним, с другим двинулся дальше, к воротам.
Поднимаемый мост – отличное изобретение, когда хочешь остановить вражескую армию. Однако у него есть серьезный неустранимый недостаток: спрятавшаяся за запертыми воротами стража не способна увидеть, что происходит по ту сторону стены. Удобно расположившись на камнях под воротами, Егор расковырял залитый воском хвостик пропитанного селитрой огнепроводного шнура, затем снял крышку трутницы, разворошил пепел, добираясь до медленно перегорающего березового гриба, ткнул кончик шнура в слабый огонек, подул. Почти сразу послышалось жадное шипение. Атаман, заткнув трутницу, быстро поднял пороховой фугас, прижимая его к воротам, а основание шеста опустил в воду, на ощупь пристроив между валунами.
Сверху послышался мужской голос – не дожидаясь продолжения, Егор нырнул в воду и стремительными саженками поплыл вдоль стены. Двигаться так получалось куда быстрее, нежели прыгать с камня на камень, рискуя подвернуть или сломать ногу. Спустя минуту он обогнул башню и вылез на берег, вытянувшись рядом с Федькой.
– Кажись, сделал… – Он покачал головой: – Если ушкуи не поспеют, мы окажемся законченными дураками. И хорошо, если живыми.
За стеной оглушительно грохнуло. Да так, что содрогнулась земля, а вода испуганно загудела. Послышались крики. Но вряд ли в городе хоть кто-то мог догадаться, что именно происходит в самом безопасном его месте.
Ухватив шест второго пороза, Егор снова кинулся в ледяную воду, поплыл по протоке вдоль берега, загребая одной рукой, а ногами толкаясь о самое дно. Даже в ночи было хорошо видно густое дымное облако, расплывающееся от моста к острову Серых Монахов. Атаман скользнул в него, добрался до ворот, почти на ощупь запалил шнур, прислонил пороз к обломкам подъемного моста, нырнул в протоку, торопясь убраться подальше от опасного места. Минута – и повторный взрыв заставил крепость содрогнуться до основания.
– Ушкуи!!! – закричал Федька в самое ухо князю, тыкая пальцем в скользящие низко над водой тени. – Они здесь!
По уговору, Осип Хвост должен был высадить ватажников у пролома, который устроит атаман. Но, увы, Егор пока еще даже примерно не представлял, насколько эффективным оказалось его супероружие. Возможно, ворот уже не существует. А может – их только слегка покосило.
– Покажи им дорогу! – приказал он и снова вошел в воду, потянув за собой последний фугас.
Пороховой дым на месте взрыва был столь густым, что даже днем было бы невозможно различить хоть что-то на расстоянии вытянутой руки. Не без труда, пробираясь практически вслепую, атаман нащупал одну из опор моста, повернул от нее к крепости. Найдя ворота и хорошенько их полапав, Егор понял, что местами они все-таки разрушены, запалил шнур последнего пороза и затолкал в один из проломов, в межвратное пространство.
Третий взрыв потряс Стекольну, когда ушкуи уже входили в протоку, один за другим растворяясь в дыму. Егор, отдыхая, прислушался. Если ворота выбиты – в городе должен возникнуть шум. Увы, оглушенный тремя близкими взрывами подряд, атаман различал только зудящий монотонный гул в ушах.
– Федька, ты где?! – крикнул он. – Лодку сюда подгони!
Пока он переодевался, влезал в броню и опоясывался, дым рассеялся, и когда лодка остановилась возле пустых ушкуев, наскоро привязанных к сваям моста, Егор смог воочию убедиться в мощи своего оружия. Неизвестно, насколько хороши были первые два фугаса – но третий, рванувший между воротами, вынес створки и внешние, и внутренние вместе с петлями, вывернув и скинув наземь несколько валунов каменной кладки.
– Атаман, это ты? – спросили из темноты улицы.
– Тимофей? Сколько у тебя людей?
– Как велено, два десятка…
– Все за мной!
Скользя левой рукой по стене, чтобы не закружиться в темноте, Егор добежал до угловой башни. И опять нападающим помогли сами караульные. Услышав движение, они сбросили вниз два факела, освещая черный проулок. Этого света вполне хватило, чтобы увидеть низкую дощатую дверь.
– Руби! – атаман отступил в сторону.
Двое ушкуйников подскочили и заработали топорами, остальные вскинули щиты, прикрывая их сверху. С башни посыпались копья. Один из ватажников вскрикнул, выдернул пику из ступни, запрыгал в сторону. Егор, спохватившись, тоже вскинул щит, и почти сразу сильнейший удар вырвал дощатый круг из его руки: копье ударило в самый край, возле окантовки. Совершенно открытый сверху, Вожников ощутил себя словно голым, ожидая добивающего укола – но шведы кидать копья перестали. Похоже, они у защитников просто кончились.
Затрещала, поддаваясь, дверь. Ушкуйники навалились. Кто-то вскрикнул и упал – изнутри его ударили мечом. Кто именно – не разглядеть. Сброшенные сверху факелы догорали, и теперь место схватки подсвечивалось только лампами, что висели в башне.
– Ты, ты и ты, – дергая за плечи, оттянул троих ватажников Егор и указал на дом напротив: – Поднимитесь наверх и запалите кровлю.
– Сделаем, атаман, – отозвались ушкуйники, перебежали улицу и, поскольку дверь была окована железом, принялись рубить ставни.
В башне один за другим хлопнули два выстрела. Кто-то из нападающих упал, их сменили другие – но движение все равно застопорилось. Шведы внутри, прикрывшись щитами, упирались изо всех сил, не пуская врагов в башню. Снаружи, тоже щитами, давили на них ушкуйники. В давке – такой, что кости трещали, – ни защитникам, ни атакующим было просто не шелохнуться.
– Атаман, щит! – Федька сунул Егору потерянный было предмет вооружения.
– А ну, присядь, – скомандовал ему Вожников, ступил парнишке на плечо, оттолкнулся, забрался на головы своих товарищей, прополз вперед и, протянув руку под самым срезом дверного проема, несколько раз наугад ткнул туда саблей. Попал – не попал, однако упрямство шведов внезапно ослабло, людской поток хлынул в проем, даже не внеся, а буквально зашвырнув командира в башню. Здесь толпа разошлась, и атаман, потеряв опору, рухнул на пол.
Над головой зазвенела сталь. Егор быстро откатился, вскочил, увидел перед собой лицо с опрятной тоненькой бородкой, тут же ткнул вперед клинком: в его ватаге таких бородок не носили. Швед, округлив глаза, отвалился в сторону, дрогнул воздух – Вожников резко отпрянул, рубанул саблей в ответ, поднырнул, снова уколол. В сумраке, слабо разгоняемом светом двух лампадок на стенах, ничего толком понять не удавалось, атамана выручали чистые рефлексы, оставшиеся с боксерских времен. Правда, там бойцы, зевнувшие удар, обычно получали нокаут, а не поминальную службу – но зато и удары кулаком всегда получаются стремительнее, нежели тяжелым клинком.
Тень напротив выдохнула, подсказывая, что снова вкладывает всю силу в выпад. Егор, опустив саблю, крутанулся, отмахиваясь от невидимого оружия, и, шагнув ближе, обратным движением быстро ударил шведа локтем в лицо, отступил, рубанул поперек, пользуясь мгновениями замешательства противника. Болезненный вскрик подсказал, что удар пришелся в цель.
Атаман пошел по кругу, выставив клинок. Ощутил дуновение воздуха, глубоко поднырнул, разворачиваясь, и услышал испуганный выкрик:
– Свои!
– Кто «свои»?
– Путята я, ладожский!
– А-а-а… – Егор опустил оружие. Путяту он не помнил, однако тот говорил по-русски. Здесь этого вполне хватало. – Неужели все?
– Кажись, кончились свеи, атаман, – узнал он голос Тимофея.
– Тогда наверх! – указал на лестницу Вожников.
Прикрываясь на всякий случай щитами, ушкуйники поднялись на раскат – широкий и длинный участок стены между двумя башнями, на котором лежали в паре шагов друг от друга мощные бронзовые стволы диаметром с полметра, нацеленные на узину морского залива перед крепостью. Калибр у пушек был примерно одинаковый: с человеческую голову. Посланные в дом напротив ватажники приказ выполнили: крыша горела, освещая близкие проулки и саму стену. Однако обратно бойцы не вернулись. Видать, были заняты. Нашли, чем поживиться.
Город стал наполняться криками и плачем. Иногда то тут, то там звенела сталь, где-то слышался радостный гомерический хохот. Однако, чтобы новгородцы могли спокойно заниматься любимым делом, кто-то должен был позаботиться об их безопасности.
Атаман присел перед одним из стволов, глубоко засунул в него руку, нащупал деревянный пыж:
– Отлично, они заряжены. Федька, жаровни видишь? Разжигай. Ищи железные запальные штыри, где-то здесь должны храниться. Кидай их на угли, кали докрасна.
– Понял… – паренек полез в поясную сумку за огнивом.
– Тимофей! Мужики! Ну-ка, взялись, и все стволы давайте от залива на внутреннюю гавань повернем!
Тяжелые, этак по полторы тонны весом, шведские пушки колес не имели, все стволы были просто притянуты железными полосами к большим деревянным колодам. Однако усилием разом навалившихся пятнадцати крепких мужиков они постепенно, вершок за вершком поддались, меняя прицел с морского устья протоки на ее озерный исток.
– Половина дела сделана, – Егор, закончив работу, отер лоб. – Теперь по кочам никто не шмальнет, могут подходить спокойно. Вот только отчего гарнизон здешний город любимый спасать не торопится? Разорим ведь вконец. Останется только шкурка от апельсина.
Несмотря на мирное время, в городе должно было находиться никак не меньше пяти-шести сотен воинов. Следить за арсеналами, охранять пушки, башни, нести караульную службу. Держать оборону при внезапном нападении. При «правильной войне» с ее долгими осадами, обстрелами, штурмами разрушенных стен несколько сот ратников могли бы успешно отбиться в крепости даже от многотысячного войска. Однако же город горел уже в нескольких местах, бюргеры вопили о помощи, а храбрые шведские воины сидели, запершись в ощетинившихся бойницами башнях, в казармах у арсеналов, в укрепленных воротах и носа наружу не показывали.
А ведь Егор так рассчитывал вломиться в могучие укрепления возле северных ворот через открытые защитниками двери! Уж больно неудобной для загрузки огромных кочей была протока у монастырского острова. Наплавной мост, повернутый к середине глубоководной бухты, подошел бы для этой цели куда больше.
– А ты сам бы вышел, атаман? – спросил Тимофей. – Представь себе: ночь, взрывы, крики, шум боя непонятно кого и с кем, и сколько врагов – тоже неведомо. Ты бы полез в темноту за приключениями или до утра отсиделся, чтобы потом мост опустить и через ворота подмогу в город впустить?
– Я бы вышел, – ответил Вожников, прохаживаясь по краю стены и вглядываясь в подсвеченную пожарами Стекольну. – Хотя, конечно, по уму, удержать за собой ворота важнее. У кого ворота, тот городом и владеет. Но своих людей на поругание я бы не отдал.
– Гарнизон королевский, население ганзейское, – напомнил Тимофей. – Своих бы и свеи не отдали. А на купцов немецких им наплевать.
Внезапно со стороны северных ворот истошно запели трубы. И тут же откликнулись горнисты из других уголков города. Спустя некоторое время отозвался трубач со стороны озера.
– О, до них наконец-то дошло, – рассмеялся Егор. – Поднимают тревогу. Да только ближайший гарнизон в Упсале стоит. Раньше полудня не подойдут. И корабельные экипажи наверняка на берегу. Тоже только на рассвете соберутся.
– Коч! – указал на бухту ватажник. – Куда их вести, атаман?
Вожников прикусил губу, лихорадочно размышляя.
Конечно, северные ворота и мост на глубине были бы предпочтительнее, но раз свеи в город не вышли, то привратных башен без большой крови и долгого штурма не взять. Ворота в здешнем мире защищать умели, держались за них крепко. Это не пушечный раскат, который только и годится, что от кораблей близких отбиваться, у ворот малой стражей не обходятся.
– Пусть сюда идут! – решительно рубанул рукой воздух Егор. – В протоку. Выдели десяток людей кровлю на ближних домах раскидать. Из стропил и обрешетки пусть мостки свяжут взамен подъемного пролета. Грузить добычу будем с моста. Глубина там два моих роста, я проверял. Кочам хватит, на брюхо не сядут.
– Сделаем, атаман! – Тимофей залихватски свистнул: – Мытарь, Веник, Щука, Феофан, все слышали? Бегом, бегом, исполнять!
Где-то в южном конце города послышались хлопки, потом зазвенели клинки. Похоже, там часть гарнизона решила-таки вступиться за горожан. Либо сами обыватели оказались зубастей прочих. Однако помочь своим ватажникам атаман ничем не мог – у самого под рукой всего пятеро бойцов осталось. Даст Бог, ушкуйники справятся и без него. Не первый раз в набеге, знают, как поступать. Прятаться не станут, сами на шум боя прибегут.
Тимофей, стоя на стене, хвощовой свечой подавал кормчему на коче понятные только им двоим знаки. Корабль, величественно взмахивая веслами, пробрался под стенами, свернул в протоку, стал пробираться по ней. Гребцы цеплялись лопастями за камни на берегах и ругались так, что было слышно даже на раскате.
– Проклятие! – сжал кулаки Егор. Он понял, что больше одного корабля к подорванным воротам подвести не получится. А значит, погрузка займет в пять раз больше времени, чем он рассчитывал.
Шум боя на юге никак не затихал и даже вроде как перемещался по проулкам в сторону ворот. Если гарнизон наберется храбрости и придет на помощь дерущимся горожанам, будет плохо. Все же силы города и маленькой ватаги несопоставимы…
Атаман перешел на другую сторону стены, выглянул. Посланные на мост воины уже перебрасывали балки от стены до ближнего пролета. Еще немного – и можно будет грузиться.
– Тимофей, – окликнул Егор ватажника. – Давай сигнал отхода.
– Да ты чего, атаман? – не поверил собственным ушам ватажник. – Да мы же… Да ведь город наш – гуляй не хочу.
– Всего золота не соберешь. Люди дороже. Мы уходим!
– Атаман! – покачал головой Тимофей. – Не поймет тебя общество. Ой, не поймет!
– Вы все клялись слушаться меня, не переча! – жестко напомнил Егор. – Зови ватагу. Мы уходим.
Ватажник поколебался, но потом все же повернулся к городу и залихватски, переливчато засвистел. Раз, другой. Ему ответили снизу в двух-трех местах, потом дальше и дальше. Переливчатый свист волной прокатился по Стекольне и стих вдалеке. Там, где продолжалась схватка.
Однако приказ никакого эффекта не произвел. Увлекшись разбоем, ушкуйники совершенно забыли про дисциплину.
– Проклятие! – раздраженно сплюнул Егор, положил руку Тимофею на плечо, указал вниз: – Слышишь, дерутся? Забирай всех, кто есть, идите туда, организуйте на ближних улицах простенькие баррикады – завалы то бишь – и подожгите. Нужно отрезать смельчаков от остальной крепости. Не то они весь праздник нам испортят.
– Так-то лучше, атаман! – повеселел ушкуйник, махнул рукой товарищам, и они с грохотом понеслись по лестнице вниз.
– Приказа об отходе я не отменял!!! – заорал им вслед Вожников, но его, похоже, «не услышали». – Чертовы разбойники!
– И чего теперь, атаман? – спросил от жаровни Федька.
– Жги, приятель, жги. Кали запальники, – ответил Егор. – Авось не пригодится.
Шум на лестнице заставил его схватиться за саблю – но это были всего лишь поморы, сжимающие свои верные гарпуны. Скинув шапки, мужчины поклонились в пояс:
– Добрались-то мы, княже. Приказывай, чего-то делать надобно?
Егор посмотрел в суровые лица северян, на их мозолистые руки и понял, что посылать этих людей в город на разбой так же бессмысленно, как требовать от бобра участия в охоте на волков. Ходить по ледовым морям и строить они умели хорошо. Но отнять соску у ребенка смогут навряд ли.
– На стене и в этих башнях у бойниц пушки стоят, – ткнул большим пальцем себе за спину атаман. – А внизу бочки с огненным зельем у шведов запасены. Грузите все, что поднять сможете, в трюм, это добро лишним не бывает.
– А эти? – указал на раскат один из поморов.
– Эти слишком тяжелые, – вздохнул Егор. – Давайте, давайте, шевелитесь! Ночь коротка!
Отправив северян работать, атаман снова повернулся к плачущему и кричащему городу. Пожаров в нем становилось все больше, причем на юге огонь вытягивался в ровный полукруг, отрезающий примерно треть южной части Стекольны. Тимофей действовал споро. Шум боя вроде как начал затихать. Местные храбрецы, отстояв свои жилища от ушкуйников, теперь должны были спасти их от пожара.
Полыхающие дома освещали морской залив относительно неплохо, четыре идущих под веслами коча Егор увидел без труда. Но, как назло, никто из ватажников так и не думал отступать. А ночь тем временем начала поворачивать к рассвету. Заложив пальцы в рот, атаман засвистел, пытаясь подражать Тимофею. Снизу ему ответили – но уходить к кораблям даже не подумали.
Примерно через час первый коч, глубоко осевший в воду, все-таки отвалил от моста, ушел по течению вниз. На его место пробрался другой. Атаман, ругаясь всеми матерными словами, какие только знал, снова засвистел, приказывая отходить. И только на этот раз кое-где от разоренных домов потянулись по улочкам к подорванным воротам тяжело нагруженные ушкуйники. Перебравшись на мост, они скидывали добычу на палубу коча и… Торопливо бежали назад!
– Да чтоб вам всем икать и пукать! – в сердцах сплюнул Егор.
Впрочем, надо признать, все больше и больше ватажников протаптывали дорогу к мосту. Груженный под завязку трюма коч отвалил, на его место заполз в протоку третий. За то время, пока корабли менялись, на мосту выросла целая груда натасканного ушкуйниками добра. Дожидавшиеся рядом судна воины стали сваливать ее сверху в зев трюма, даже не разбирая, что к чему. Егор понадеялся, что ничего хрупкого среди добычи нет. Будет обидно, если драгоценное розовое масло растечется по не менее драгоценному бархату и шелкам.
Небо потихоньку начало светлеть. Одновременно с этим зашевелилась эскадра на озере. Сами корабли пока остались на месте, однако от них к острову Серых Монахов направились сразу пять шлюпок. Егор, не переставая ругаться, побежал вдоль стволов, выбирая те, что смотрят в нужном направлении.
– Федька, штырь!
Выхватив у паренька шест с раскаленным железным крюком, Вожников быстро воткнул его в запальное отверстие одной выбранной пушки, потом другой. Обе послушно рявкнули, снова оглушая атамана и застилая раскат густым дымом. Егор пробежал до башни и успел заметить взметнувшийся между лодками фонтан воды. Судя по расходящимся кругам, второе ядро тоже легло довольно близко к целям.
Шведы, остановившись, затрубили в горн. Похоже, они решили, что стреляют свои. Однако третье ядро, скользнувшее над головами, заставило моряков повернуть назад.
Егор поднял глаза к светлеющему небу. Он никогда не подозревал, что прозрачный весенний рассвет может вызвать в человеке такое отчаяние.
Из башни выскочили несколько раскрасневшихся и веселых ушкуйников, замотанных, словно патриции в тоги, в бархатные занавеси с кисточками.
– Помощь нужна, атаман?! – шмыгнув носом, поинтересовался Никита Купи Веник.
– В ушкуй, быстро! – рявкнул на них Егор. – Мчитесь к тому берегу! Не дайте свести мост. Жгите, режьте, зубами грызите! Что хотите, делайте, но не дайте перекрыть главную протоку!
Ватажники, сразу посерьезнев, скатились по лестнице обратно.
Над Стекольной расцветало утро. Третий коч успешно ушел по течению в море, но четвертый все еще качался с пустыми трюмами. Ватажники лихорадочно работали руками на мосту. Их было, на глазок, уже больше ста. Но большинство все еще «гуляло» в ганзейских кварталах. Юг крепости застилал густой, черный с белым дым. Языков пламени почти не показывалось – видать, хозяевам как-то удавалось пожары заливать. Однако в других местах костры из каркасных домиков полыхали жарко и чисто, дыша лишь дрожащим горячим воздухом.
Внезапно раскат дрогнул, хлестнув по кольчуге каменными осколками. Второе ядро ударило в северную башню, раскрошив одну из бойниц, третье врезалось в стену куда ниже, почти над водой. Запоздало докатился звук выстрела, а дым над озером указал, кто именно ведет по крепости огонь.
Егор, пригибаясь, метнулся вдоль стволов – в нужную сторону, как назло, не смотрел ни один. Он отскочил под прикрытие южной башни, сунул пальцы в рот, залихватски засвистел, потом ругнулся:
– Вот идиоты. Из-за жадности своей на виселицах болтаться будете!
Озеро загрохотало снова, кроша башню в конце раската, но сама батарея ничуть не пострадала. Впрочем, по сравнению с его зимними опытами, точность боя у свеев была на хорошем уровне. С полукилометра попасть в крепость вообще – это пятерка.
Егор выглянул. Оказывается, местный флот уже собрал достаточно людей, чтобы пустить в бой сразу две галеры, растопырившие тоненькие весла, словно сороконожка лапки. Это было неплохо, поскольку корабли подползали к точке, на которую смотрели сразу три ствола.
Атаман выхватил из жаровни запальный штырь, кинулся к пушкам и дал по противнику короткую очередь…
Когда дым рассеялся, стало видно, что галеры попятились.
Оно и понятно. Трехпудовый булыжник, даже завернутый в пеньку, продырявит дощатое судно, как игла пергамент. А сесть на мель посреди фарватера – это как самому себе петлю на шею надеть. Пару дней ни войти будет в озеро, ни выйти. Свеи предпочли дать по раскату еще один залп, заставив Егора и Федьку распластаться на камнях, потом еще один, отчего раскат подпрыгнул чуть не на сажень.
Затем настала тишина. Корабли менялись местами, выводя на удобную позицию два парусника с еще не разряженными стволами. Егор поднялся, но смотрел он не на озеро, а на протоку. Там ушкуйники продолжали лихорадочно сваливать добычу в трюм коча. Но делали это слишком, слишком медленно.
– Атаман! – задыхаясь от быстрого бега, выскочил на раскат Тимофей Гнилой Зуб. – Свейская конница в городе!
– Как? Откуда? Почему?
– Не знаю, атаман. Похоже, караульные впустили их через южные ворота. Их сдерживают только пожары. Но ребята говорят, что они ищут проход.
– Вот, черт… – Егор не верил, что шведское войско решится на ночной переход. Но, похоже, они поступили именно так. Все замыслы атамана рушились на глазах. Северные ворота занять не вышло, времени на отход тоже не оставалось. – Тащите к воротам все, что найдете, заваливайте проход и поджигайте, чтобы они не смогли растащить баррикаду. И уводи, наконец, всех людей на корабли!
– Не беспокойся. Больше половины уже на мосту. – Тимофей развернулся к лестнице.
– Стой! Башни у раската тоже подожги, чтобы сюда не прорвались.
– А как же ты, атаман? – заколебался ватажник.
– Мне уходить нельзя…
Грохот залпа слился с сотрясением раската и дождем из острой горячей крошки, с башни посыпались зубцы.
– Мне уходить нельзя, – отряхнувшись, повторил Егор. – Если пушки замолчат, галеры выйдут с озера и перехватят кочи.
– Мы будем ждать, сколько можно, атаман, – пообещал Тимофей и помчался вниз.
– Федька! – спохватился Вожников.
– Я останусь с тобой, – упрямо насупился паренек.
И опять грохот залпа слился с треском врезающихся в стену ядер.
– Пятый, – облегченно перевел дух Егор. – Теперь им еще часа три перезаряжаться.
По протоке медленно проползли две мачты. Последний из кочей, несмотря на низко летающие пушечные ядра, близкий огонь и конницу, рубящую на улицах отставших от команды ушкуйников, упрямо полз под погрузку.
Галеры на озере тоже тронулись. Атаман, схватив палку с запальным крюком, разрядил в их сторону два ствола. На этот раз никуда не целясь, просто предупреждая. И шведские корабли действительно предпочли остановиться.
Со стороны города вдоль стен пополз дым. Это Тимофей, выполняя приказ, запалил башни, отрезая Вожникову пути отступления, но одновременно – лишая шведов возможности подняться на раскат. Чуть позже пламя запрыгало на обломках кровли, скамьях, дверях и ставнях, наваленных огромной грудой под сводом ведущих на остров Серых Монахов ворот. Шведские рыцари, прорвавшись через огненные улицы, были вынуждены гарцевать на безопасном удалении, в бессилии наблюдая сквозь огненные языки, как разбойники продолжают грузить добычу на свои корабли.
Пожар у раската пробудил на озере некоторые надежды – но едва галеры попытались вспенить веслами воду, Егор снова дал два выстрела, пытаясь создать впечатление, будто старательно целится, но промахивается. Корабли попятились – однако выстрелы выдали его присутствие горожанам. Всадники закружили внизу, осыпая атамана ушкуйников проклятиями. Ругань Вожников как-нибудь бы пережил – но из переулков, не тронутых пожарами, неожиданно густо полетели стрелы, звонко цокая по камням калеными наконечниками. Спасаясь от лучников, Федька и атаман поднырнули под пахнущие горелым хлебом толстые стволы.
– Здесь не достанут, – довольно улыбнулся паренек. – Хоть год можно сидеть.
– Ну да, как же… Как думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем они приволокут сюда лестницы?
– Скоро… – улыбка сползла с Федькиного лица. – Они же у себя дома.
– Ну наконец-то! – вдоль раската медленно проползли две мачты последнего коча.
– Галеры опять сдвинулись! – вытянул руку Федька.
Егор, забыв про опасность, вскочил. Шведы, заметив, как уходит в море груженное награбленным добром судно, не вытерпели и кинулись вслед. Атаман прыгнул к жаровне и увидел, что с внутренней стороны раската к стене привалилось сразу несколько толстых брусьев. Стокгольмцы опять оказались куда быстрее, нежели он ожидал. Конницу привели на полдня раньше, чем он предполагал, экипажи на корабли собрали к рассвету, лестницы приволокли за считаные минуты.
– Федька, уходим! – махнул он рукой.
– Куда?! – в отчаянии выкрикнул паренек.
Через край стены уже переваливались ратники с мечами в руках. Егор, выхватив шест, метнулся к пушкам. Практически чувствуя спиной нацеленные под лопатку клинки, он вонзил крюк в одно запальное отверстие, другое, третье, расстреливая галеры, потом швырнул шест в набегающих шведов, разбежался и рыбкой, головой вниз, прыгнул со стены.
В этот раз холода воды Вожников почти не ощутил. Проплыв немного над самым дном, он оттолкнулся от валунов, поднялся наверх, вынырнул на середине фарватера. Ушкуй, на всех веслах драпающий из протоки, чуть довернул, чтобы скользнуть ближе, с носа в сторону князя полетела веревка. Поймав ее, Егор торопливо намотал конец на руку, и когда лохматая пенька рванула его за собой – веревку не упустил.
Ушкуйникам было не до него. Они вовсю работали веслами, осыпаемые стрелами со стороны ворот, со стены, с башни Нормальма… Короче – отовсюду, откуда только можно. Борта корабля уже походили на бока отъевшегося ежика, а лучники все продолжали и продолжали бить вслед удирающим разбойникам.
Пришлось выбираться самому, подтягиваясь по веревке вершок за вершком, пока наконец, уже в морской бухте, Егор не перевалился через борт, первым делом спросив:
– Как Федька?
– Я здесь, атаман! – громко заорал с кормы паренек и замахал руками.
– Ну ладно, – облегченно перевел дух Вожников и стал снимать мокрую одежду. – А галеры? Куда-нибудь попал?
– Нет. Но они затабанили, – ответил Тимофей. – Думаю, верст десять у нас в запасе будет.
– Холодно… Дайте что-нибудь переодеться!
– Вот, укройся, атаман… – Из сваленного на днище барахла ватажник вытянул расшитый сценами сражений гобелен. – Опосля выберем чего-нибудь из одежи.
Поджарый, стремительный корабль всего за полчаса промчался сквозь архипелаг, повернул на запад. Ушкуйники, ненадолго оставив весла, поставили мачту, подняли парус и снова взялись за работу, помогая веслами ветру. По морю было разбросано еще несколько кораблей, которые стали стягиваться в единую эскадру: пять глубоко сидящих кочей и три гребные лодки, тоже изрядно нагруженные добычей. Ватажники использовали каждый свободный уголок на всех судах, чтобы запихнуть туда отрез ткани, дорогую посуду, серебряные и золотые подсвечники, платья, колеты, ковры, пурпуаны… – все, что только могло представлять сколько-нибудь заметную ценность.
Хорошенько порывшись в этих завалах, Егор нашел для себя шерстяные колготки подходящего размера, рубаху, забавного вида курточку с пышными, в виде шариков, разрезными плечами и коротенький плащ, обшитый по краю крашеной белкой. Теперь он стал походить на графа или маркиза, только шпаги на поясе не хватало. Вид, конечно, у атамана теперь был откровенно скомороший, но холод – не тетка. Нормальной сухой одежды на ушкуе не имелось.
– Гонятся, – привстав на носовой банке, сообщил Тимофей. – Все пятеро. Три галеры, два парусника. Но галеры, мыслю, скоро отстанут. Весла на них больно большие и тяжелые, а корпус широкий. Гребцам гнать этакую махину долго не получится. За пару часов выдохнутся, устанут.
Бывалый ушкуйник оказался прав, галеры продержались у них на хвосте недолго, а вот парусники, сильно напоминающие Вожникову каравеллы с обложек пиратских романов, медленно, но неуклонно приближались. Разумеется, ушкуи могли бы оторваться от них без особого труда – но парусного вооружения кочей явно не хватало, чтобы соревноваться в скорости с крупными трехмачтовиками, увешанными белой тканью от кормы до хвоста.
– Будем их табанить? – вопросительно посмотрел на Егора Тимофей.
– Да, – согласился атаман, хотя не знал, что собираются делать его ватажники.
Кормчий привстал, несколько раз отрывисто свистнул. Соседние корабли ответили. Одновременно все ушкуи убрали весла, опустили паруса, покачиваясь на волнах и двигаясь только по инерции. Ватажники стали меняться местами, несколько воинов достали луки, извлекли из колчанов странные стрелы с широкими наконечниками, размером и формой похожие на ладонь.
Шведские корабли, вздымая плоскими носами буруны, мчались прямо на лодки, угрожая просто смять их, не снижая скорости. Когда до врагов оставалось метров триста, лучники вскинули свое оружие, гулко запели тетивы. Взметнувшись ввысь, стрелы описали пологие дуги и рухнули на «каравеллы» – широкими острыми краями рассекая паруса, обрезая ванты, вспарывая прочую оснастку. Один из парусников заметно рыскнул по курсу, с оглушительным треском расползлись надвое сразу все три паруса на его передней мачте. На втором громко заполоскались по ветру несколько полотнищ, и корабль заметно сбросил скорость.
Ушкуйники спешно ударили веслами по воде, резко отворачивая и расходясь в стороны. Когда шведские ответные стрелы долетели – они нашли на месте лодок только пенистые волны. Цель настигли всего десять-пятнадцать стрел, да и те не смогли причинить особого вреда. Сваленную в кучи рухлядь немного попортили, и все.
Потеряв часть парусов, «каравеллы» не остановились, но скорость заметно снизили. Под окрики офицеров шведская команда полезла на ванты, чинить такелаж. Ушкуи же, отойдя на веслах на безопасное расстояние, снова поймали ветер и помчались догонять пузатые кочи.
Остаток дня шведские парусники постепенно отставали, но упрямо продолжали погоню. Ушкуйники, поравнявшись с кораблями северян, с облегчением втянули весла – ветер гнал их даже быстрее, чем нужно. С кочей растекался соблазнительный запах жареного мяса. Там готовили ужин, не задумываясь о том, что на ушкуях никакой еды не имелось вообще. Хотя, конечно, о том, чтобы остановиться и поделиться провиантом, пока не могло быть и речи.
– Вернусь в Новгород – поросенка себе в харчевне закажу, – зачем-то высказался Тимофей. – И съем целиком в один присест.
– Одному поросенка не потянуть, – возразил Никита Купи Веник. – Никакого брюха не хватит.
– Да запросто! – вскинулся Тимофей. – Я уже едал, и ничего.
– Брехня! – отмахнулся Никита. – Спорю на бочонок меда хмельного, что за половину вечера тебе порося не одолеть.
– А чего на один? На два!
– Спорим?
– Спорим! Атаман, в поручители пойдешь?
– За половину бочонка пойду, – поежившись, ответил Егор.
– Тебе же не выпить половину, атаман!
– Спорим? – тут же предложил Никите Егор. – На два.
– Спорим!
Спор оказался заразным. Очень скоро чуть не половина ушкуя успела заключить пари на то, сможет ли Тимофей съесть, а Егор выпить все обещанное или нет. На голодный желудок большинству казалось, что смогут – но нашлось немало и хладнокровных прагматиков, не верящих в великие способности человеческого организма…
Ночь надолго погрузила ушкуйников в неведение. Из всего окружающего мира они могли увидеть только огоньки, указывающие, куда нужно править лодки, чтобы удержаться за кормой переваливавшихся по волнам кочей.
А утром вдруг оказалось, что вражеские парусники находятся всего в полутора верстах позади! В очередной раз удивив Егора, шведы, не прекращая гонки, за вечер и ночь то ли зашили, то ли заменили порченую оснастку и теперь опять неслись под всеми парусами, неуклонно догоняя беглецов.
– Нужно тормознуть их еще раз, – сказал атаман, когда дистанция сократилась до полуверсты и на палубе «каравелл» уже хорошо различались лица одетых в пластинчатую броню воинов, готовых к абордажу.
– Нечем, – пожал плечами Тимофей. – Режущие стрелы кончились. После последнего похода новых никто не заказал.
– Если не пострелять, так хоть припугнуть. Давай сигнал к нападению.
Ватажник, выполняя приказ, несколько раз отрывисто свистнул. Ушкуи, слегка разойдясь, свернули паруса, выпустили весла. Лучники подняли оружие, старательно целясь в первый из парусников. Угроза возымела нужный эффект: шведы переложили рули, поворачиваясь бортами и внезапно шарахнули слитным залпом, выплевывая в гребные лодки огромные каменные ядра, предназначенные для уничтожения могучих океанских исполинов.
В исполина скандинавские пушкари, наверное, и попали бы – но ушкуи оказались для них слишком мелкой целью. Десять ядер вспороли волны справа и слева, подняли фонтаны позади лодок – но ни в одну не попали. А вот взметнувшийся рой стрел, судя по вскрикам, кого-то из ватажников зацепил. И, похоже, даже не одного.
– Уходим! – рявкнул Егор. – Вправо!!!
Дважды уговаривать никого не пришлось. Весла аж выгнулись от приложенных к ним усилий, ушкуи сорвались, как пришпоренные, уходя в открытое море. Шведы попытались было пойти в погоню, но быстро поняли безнадежность этой затеи, легли на прежний курс вдоль изрезанного шхерами берега, окаймленного сплошной чередой островов.
Несколько поворотов и короткая погоня отняли у преследователей минут десять – что означало полноценные две версты дистанции, подаренные кочам. Наверстывать потерянное парусникам пришлось почти половину дня. Шведы свою ошибку поняли, и когда Егор попытался повторить маневр еще раз – не колыхнулись на курсе ни на один румб, отогнав ушкуи стрелами.
Поморов спасло море. Точнее – Датские проливы. Игнатий Трескач рисково повел мелко сидящие кочи меж островов почти под самым берегом, проскакивая чуть не в притирку к скрывающим рифы бурунам. Тяжелые трехмачтовые и многопалубные парусники такого себе позволить не могли и отвалили на глубину, к главному фарватеру.
На некоторое время вражьи паруса даже скрылись за горизонтом, и Егор, нагнав головной двухмачтовый коч, закричал:
– Игнатий! Может, пока нас не видят, затаиться?
– Тута не затаишься! – выглянул через борт северянин. – Место больно-то оживленное. И свеи ходят, и датчане-то, и нурманы. Ан хоть кто, да заметит. И стекольщики-то, в море не нагнав, тоже повернут-то, искать станут. К себе уходить-то надобно. На север им хода-то нет. Суденышки больно-то убогие.
– Тогда хоть пожрать чего киньте!!! – взмолился Никита Купи Веник. – А то у меня уже брюхо к спине прилипло!
Поморы, подсуетившись, передали ушкуйникам пару мешков вяленого мяса и бочонок селедки. Ничего другого гребцы есть не могли – готовить-то негде! После чего корабли разошлись на безопасное расстояние, и Игнатий вывел эскадру из-под прикрытия островов в открытое море. День клонился к закату, а налететь ночью на мель никому не хотелось.
Рассвет высветил далеко над горизонтом два паруса. Трескач тут же отвернул на юго-восток, спеша прижаться к берегу, раствориться на фоне заснеженных обледенелых скал, но глазастые шведы разбойников все же заметили, и погоня началась снова. Час за часом, поворот за поворотом океанские парусники упорно выигрывали у своих мелких северных собратьев версту за верстой. Правда, ближе к вечеру, вместо того чтобы висеть у ушкуйников на хвосте, шведы неожиданно отвернули мористее и разошлись, словно собирались перекрыть разбойникам возможность уйти от берега.
Тайна раскрылась утром, когда в рассветных лучах Егор увидел, что берега тянутся от кораблей и справа, и слева. Темные скалы возвышались над горизонтом пока еще далеко, в десятке верст – но стало ясно, что шведы, зная береговую черту намного лучше русских, ловко загнали их в ловушку, направив в какой-то норвежский залив.
Ушкуйники посерьезнели, проверяя оружие, и то оглядывались на парусники, то смотрели на кочи, понуро следующие в тупик.
Разумеется, стремительные лодки могли отвернуть и без труда уйти от преследователей против ветра – но отдавать врагу за здорово живешь с таким трудом добытое добро никто из ватаги не собирался. Уж лучше полечь всем до единого в последней славной драке. А там – будь что будет. Пути Господни неисповедимы. Может статься, шведы и дрогнут, отступятся. Их больше-то всего раза в два. К тому же они ведь даже не татары. Не противник, а так, недоразумение.
Игнатий стал постепенно отворачивать влево, прижимаясь к краю бухты. Северный берег вырос над горизонтом, и вскоре стало ясно, что это вовсе не мыс, а череда островов, местами стоящих совсем рядом друг с другом, местами – в полуверсте. Между собой многие соединялись обледенелыми отмелями, россыпями выпирающих наружу скал, а то и просто ледяными полями. Здесь, на северной стороне Скандинавского полуострова, природа еще не знала о близкой весне, и береговой припай выступал далеко в море.
– Если он опять хочет проползти меж рифов, – пожевал губу Тимофей, – то тут эта хитрость не пройдет. Воды-то открытой почти нет. Везде ле-е-е…
У бывалого ушкуйника отвисла челюсть. На его глазах поморские кочи один за другим повернули на пологую отмель, сверкающую морозным глянцем, под всеми парусами вылетели на нее, скользнули на прибитых к брюху полозьях по льду, промчались между островами, уверенно разбивая в пыль высокие сугробы, взрезали длинными белыми полосами ледяное поле по ту сторону мыса, спрыгнули в волны открытого моря и продолжили путь, словно и вовсе не заметили препятствия.
– А-а-а-а!!! – в бешеном восторге заорали ушкуйники, прыгая на своих скамьях, обнимаясь и размахивая шапками.
«Каравеллы» тоже резко повернули к берегу, словно вознамерились повторить маневр северян, но тут же одумались и переложили рули.
Тимофей, вовремя заметив опасность, залихватски засвистел, приказывая ушкуям убрать паруса и выпростать весла на воду. Лодки рванулись к югу, поперек ветра, стремясь обогнуть парусники по широкой дуге. «Каравеллы» одна за другой шарахнули бортовым залпом – но это скорее был жест отчаяния. Ушкуи находились от шведов слишком далеко, и фонтаны воды поднялись в сотне шагов от разбойников. Парусники торопливо развернулись, дали залп другим бортом – недолет получился еще больше.
– Э-ге-ге-й, охламоны! Ждите, еще увидимся! – встав на своей скамье, помахал рукой скандинавам Осип Хвост из соседнего ушкуя. – Привет Стекольне!
Догнать разбойников против ветра у парусных махин не было никакой возможности.
– Им теперь только из бухты пару дней выбираться, из края в край лавировать, – прикинул Егор. – А потом с той стороны мыса на то же расстояние возвращаться. Трое суток форы. Все, кочей им теперь ни в жисть не догнать. Не по зубам скандинавам поморы нашенские. Ушли.

Апреля 1410 года
Териберка 

Даже стремительным ушкуям, подгоняемым веслами, удалось настигнуть кочи только перед самой Териберкой. В бухту они вошли вместе – если, конечно, можно так сказать о кораблях, своим ходом проскочивших по льду до самых причалов, и гребных лодках, которые почти половину версты ватажникам, обливаясь потом, пришлось тащить волоком на себе.
Но самое главное – они вернулись, успешно разорив один из крупнейших городов Европы и доставив свою добычу в целости и сохранности. Достойный повод для разгульной пирушки длиной в несколько дней, и немалая работа еще на неделю – чтобы все взятое разобрать, рассортировать и хотя бы примерно оценить.
Во время набега на Стекольну бесследно сгинули двадцать четыре ушкуйника. Все они полегли на улицах крепости – ведь вынести оттуда ни убитых, ни даже раненых ватаге не удалось. Еще тридцать семь воинов оказались ранены. Почти все – посечены стрелами с башен, моста и стен, когда уже при свете дня ушкуи драпали в опасной близости от укреплений. Ну, и в море нескольким ребятам тоже не повезло.
Зато взяли ватажники в шведском городе одних только монет – всяких-разных, от английских ноблей до персидских драхм – почти два пуда чистого веса. Примерно вдвое больше серебра и злата новгородцы награбили в украшениях: серьгах, кубках, ожерельях, поясах, ножнах, посуде и церковной утвари. Это все не считая всякой рухляди: тюков дорогих тканей, мехов, ковров, одежды и прочего добра. Да еще – одиннадцать пушечных стволов разного мелкого калибра и огненное зелье, на каковые Егор при общем молчаливом согласии сразу наложил руку. Плюс – три ушкуя.
Стало ясно, что все участники похода в одночасье сделались богатыми людьми, а Игнатий Трескач, Михайло Острожец и атаман ватаги – даже очень богатыми. По исстари заведенному обычаю на их долю приходилось примерно две трети захваченного добра. Однако и все остальные, даже юный поморец Клим, получали на руки этак гривен по пять. Деревню в несколько дворов запросто купить можно, если где-нибудь на украинах порубежных поискать.
По общему разумению, теперь ватаге стоило ждать весны и по открытой воде идти с добычей в богатые Холмогоры, расторговываться и завершать дележ – но Егору такое решение никак не нравилось.
– Поверьте мне, други, нет у нас времени прохлаждаться да чешуйки считать! – горячо убеждал он набившихся в дом Игната Трескача ватажников. – Зуб на нас у великого князя Василия. Токмо до осени передышку от гнева украсть и удалось. Силу нам надобно набрать до того часа, как ему сломать нас захочется. Зима же здесь, на севере, до мая стоит. Пока открытой воды дождемся, пока с торгами закончим, пока домой доберемся, тут нам осень и будет: здравствуй, князюшка Василий, как мы по петле с осиною соскучились!
– В Новгород уйдем, он не выдаст! – подал голос Иван Карбасов.
– Для того ли мы Заозерье от воров освобождали, чтобы так легко с ним расставаться? Для того ли мы в походы славные ходили, чтобы опосля по щелям от гнева московского прятаться, словно мышки серые? Волю нужно свою князю показать, а не страхом его подпитывать!
Ватажники негромко загудели. Большинству ушкуйников до княжества особой заботы не было. Да и жизнь в Новгороде большой трагедией не казалась.
– Ты постой, атаман, не горячись, – вскинул руку Осип Собачий Хвост. – Ты нам про задумки свои расскажи. Может, общество и одобрит?
– Стекольну мы взяли, – вскинул палец Егор. – Однако же не едина Стекольна в Скандинавии стоит. Там Або есть, который еще и побогаче, как купцы сказывают, Борго еще имеется, Кальмар, Мальме. Устроим шведам Полтавскую битву с доставкой на дом! Будут знать, как на Русскую землю пасть свою разевать! Сами с добычей будем, соседям силу покажем. Разгромим скандинавов – остальные сразу сообразят, что нас трогать себе дороже.
– Маловато нас супротив всей Швеции, атаман! – крикнул кто-то от дальней стены.
– В Новгороде в било ударим, охотников кликнем, – негромко произнес Острожец. – Вчера, может статься, никто бы и не откликнулся. А ныне со славой вернемся. Коли ватага удачлива, народ в нее с охотой идет. Для большого похода людей хватит, не сомневайтесь. Уж не ночью, как тати пугливые, днем и открыто города сможем брать!
Ватага снова зашумела, но на этот раз явно одобрительно.
– Токмо поход за един день не соберешь, время надобно, – продолжил купец. – Коли через месяц в Новгород Великий вернемся, то в начале лета выступить успеем. А коли после мая – то до осени уж ничего и не получится.
– А как же добро наше, атаман! – поднялся Антип Черешня. – Здесь, что ли, бросать?
– Тебе, я знаю, люди доверяют, – указал на него пальцем Егор. – Так выкликни десятка три сотоварищей да и оставайтесь здесь, пока вода не откроется! Опосля товар в Холмогорах расторгуете и корабли в Новгород приведете. Они аккурат к тому часу и понадобятся!
– Это что же, опять пешком через половину Руси топать? – нашлись еще недовольные. – А на кой ляд нам добыча новая, коли мы старой еще не прогуляли? Погулять сперва надобно, а уж потом о новых набегах думать!
– Меня послушайте, други!!! – вскинув над головой обе руки, поднялся Никита Купи Веник во весь свой немаленький рост. – Вот что я вам скажу, дурьи головы. О глупостях вы тут спорите, а самого главного никто и не вспомнил. Мы вчерась у креста мед последний допили. В деревне сей ничего хмельного более не осталось. Не знаю, как вы, но я без глотка пива два месяца ледохода ждать не согласный! Вы меня лучше на кол сразу посадите, нежели муке такой подвергать! У них тут и вина-то было всего на три глотка одному ушкую…
Последние его слова потонули в дружном хохоте. Однако именно слова Никиты и оказались решающими. Ватага постановила уходить, поделив серебро и оставив Антипа со товарищи для присмотра за прочим добром. Основной дележ отложили на потом, до Новгорода.
В путь отправились уже на следующее утро – чего время терять понапрасну? С набитыми золотом и серебром карманами и зная дорогу идти ватажникам было весело и легко. Всего за неделю они добрались до Варгузы, изрядно напугав жителей крохотной деревушки шумным лагерем, а переночевав, двинулись напрямую по прочному льду Белого моря, по гладкому ровному зимнику, и еще через десять дней вышли к устью Двины, к Михайло-Архангельскому монастырю. Ближе к концу апреля успевшие изрядно устать ватажники наконец-то увидели впереди пока еще самые дальние пригороды знаменитых Холмогор: рыбацкие слободы.
Холмогоры были городом сытым, богатым и многолюдным.
Морской порт, отправлявший и принимавший в сезон множество тяжелых морских кораблей в день, имел все, что только требовалось для отдыха уставшим путникам: обширные постоялые дворы, кабаки, бани и немало девок, не знающих, как правильно распорядиться своим молодым телом. Здесь было где погулять – и ватажники гульнули! Да так, что опустошили не только погреб постоялого двора купца Артемьева, куда привел их по знакомству Михайло Острожец, но и припасы соседних харчевен, куда слугам под конец пришлось бегать за вином и пивом для дорогих гостей.

Через пару дней уже весь город до последнего бродяжки знал, что ватага князя Заозерского успешно разграбила шведскую Стекольну, до отказа набив трюмы десяти ладей золотом и серебром. Слухи о храбрецах поползли вверх по Двине и в стороны по побережью, причем число груженных добычей ладей с каждой верстой становилось все больше, а разрушения в шведской столице и окрестностях – сильнее.
Впрочем, Егор завернул сюда вовсе не для того, чтобы попьянствовать, пропариться, переодеться в чистое и отдохнуть в нормальной постели, и не для того, чтобы распускать слухи, которые привлекут новых желающих вступить в его ватагу. Просто от своего друга-купца он знал, что большая часть приходящих с моря русских кораблей в Холмогорах лишь пополняют свои припасы, после чего, не разгружаясь, уходят вверх по Двине к знаменитому Славянскому волоку – центру всей Европы, перекрестью основных речных путей всего континента. Там, возле Вологды, Ярославля, Суздаля, и определяется дальнейшая судьба французским кружевам, немецкому вину, испанскому пурпуру: либо вниз по Волге-матушке через теплое Хвалынское море в самую Персию, Хорезм или Индию, либо вверх по Шексне через Белое озеро на Онегу и Ладогу, либо мимо Нижнего Новгорода в Москву, или мимо Углича и Твери к Днепру. Волго-Донский волок соединял прошедших здесь путников с Черным морем, Кама – с Уралом, пеший караванный путь от Яика – с Китаем. Куда ни повернись – любые места доступны. Но самое главное – многократно расхваленный Славянский волок, соединяющий между собой реки Шексну и Сухону через Кубенское озеро, находится не где-то на отшибе, а всего в дне пути от княжьего городка на Воже-озере. То есть – самый торный, нахоженный и безопасный торговый путь вверх по Двине прямиком вел ходоков на двор к Елене Михайловне, в Заозерское княжество.
За минувшие месяцы Егор успел до безумия соскучиться по своей любимой, до острой боли в душе и пустой черноты под сердцем, истосковался, как промороженные деревья по лету, как засохшие пустынные травы по дождю. Сам князь помчаться по речному льду к супруге не мог – слишком уж большой крюк получался, коли в Новгород через Двину и Мологу добираться, но хотя бы отправил с верным Федькой письмо и несколько подарков. Компанию пареньку составили Осип Собачий Хвост и еще полтора десятка ватажников, у которых остались на озере друзья-подруги или кто-то еще. Новый поход атаман планировал только на начало июня, и до того времени простые воины могли и отдохнуть.

Глава 4

Мая 1410 года
Господин Великий Новгород 

Как обычно, законы мироздания оказались не властны над слухами – как ни спешили ватажники добраться до своего родного города, ан их слава оказалась быстрее. На толпу веселых путников прохожие начали показывать пальцами и махать им руками еще в приладожских слободах, а уж в нижней части города, на Неревском конце, узнавал и вовсе каждый второй. Предлагали выпить, купить сбитень, мед или молоко, новую одежду. Зазывалы бежали следом и наперебой пытались заманить именно на свой постоялый двор, обещая невероятные удобства, дармовую еду, крепкий хмель и ласковую прислугу. Однако, как обычно, опытный Михайло Острожец уже успел присмотреть удобное для всех место, куда ватага и направила свои стопы.
Их ждали: все светелки, комнаты и горницы были пусты, в столовой гостей ожидал щедро накрытый стол, лавки были обиты кумачом, печи натоплены, вдоль стен горели масляные лампады, пламя которых защищала от случайного прикосновения тонкая медная сетка.
Ватага захлестнула комнаты одной стремительной волной – сразу заняв лавки, табуреты, разобрав миски, кубки и ковши. Столовая наполнилась дыханием, запахом дыма от походных костров, давно немытых тел. Впрочем, баня и прачки тоже ждали уставших ватажников, готовые принять сразу после общего пира.
– Любо атаману! – зачерпнув вина, крикнул Никита Купи Веник и тут же жадно выпил. Похоже, он не сообразил, что в бочонке налито отнюдь не пиво. А может, и понял – но знал, что теперь его ждет долгий отдых и потому беспокоиться совершенно не о чем.
– Любо, любо! – закричали остальные воины.
Егор, заняв место во главе стола, еще раздумывал, с чего начать ужин, когда двое молодых слуг, откинув полог, торжественно вынесли из кухни на блюде целиком запеченного поросенка, прошли вдоль столов и поставили перед Вожниковым.
– С приездом, храбрый князь! – во всю глотку крикнул один.
– Подарок от хозяина, – куда спокойнее пояснил другой.
– Поросенок! – восторженно закричал Никита. – Тимофей, ты где?! Помнишь, чего ты всем у Стекольны обещал? Мы с тобой за то на два бочонка пива поспорили! Скажи, атаман?
– Это верно, обещал, – с сожалением признал Егор, поняв, что от этого аппетитного блюда ему ничего не достанется, и протянул свой кубок ближнему ватажнику: – Линь, вина мне налей. И печени гусиной передай, никогда не пробовал.
– Давайте его сюда! – не стал отнекиваться Тимофей и широко перекрестился: – Спасибо тебе, Господи! Сбылась мечта дурака.
– Не, не, там тебя не видно! – крикнул Линь. – Сюда ступай.
Ради такого случая Егор посторонился, сажая ватажника во главе стола, выпил вина, подтянул к себе миску, полную деревянных вертелов с заячьими почками. Тимофей же, потерев ладони, расправил плечи, выдернул из-за пояса нож и вонзил в столешницу. Щелкнул пальцами. Кто-то из друзей протянул ему полный меда ковш. Ватажник выпил, стукнул опустевшим корцом себя по лбу, отбросил ковш, взялся за нож и, быстро отрезая ломтик за ломтиком, стал кидать их себе в рот.
– Да-вай, да-вай, да-вай! – стали скандировать остальные, не забывая выпивать и закусывать.
Тимофей старался изо всех сил, сражаясь с поросенком добрых полтора часа. Егор, болея за него, уже считал, что победа в кармане, – но вдруг, когда от тушки оставались всего лишь задние окорочка, ушкуйник неожиданно широко зевнул, откинулся на стену и вяло помахал рукой:
– Хозяин! Два бочонка… Угощаю я… Ик-к… И отнесите меня баиньки…
Воины закричали – кто разочарованно, а кто с восторгом. Многие, ругаясь, полезли в поясные сумки за проигранным серебром.
– И половинка бочонка атаману! – ехидно припомнил Купи Веник. – Ну что, княже, слабо тебе выпить половинку бочонка за вечер, али сразу от заклада откажешься?
– Я-а?! Откажусь?
Будь Егор трезвым, он бы, наверное, обратил все в шутку. Но после трех кубков крепкого вина и пары ковшей хмельного меда Вожникову показалось, что примерно восемь литров пива – это не так уж много, если растянуть процесс возлияния часов на пять или на шесть…

Мая 1410 года
Городок князей Заозерских 

Вернувшихся ватажников в княжестве встретили честь по чести: накормили, баньку истопили, спать положили и отвели еще целый день на отдых, прежде чем княгиня Елена пригласила Осипа и Федьку к себе.
В отсутствие Егора его кресло в непритязательной тронной зале, украшенной лишь коврами и расписным потолком, оставалось пустым. Елена проявила скромность, восседая в малом кресле, стоящем одесную от княжеского. Свита ее тоже была умеренной и женской: няньки, девки, стряпуха. Подозрительно женской – ведь стража, пусть и малая, в городке все-таки оставалась, тиуны следили за порядком, мытари собирали для казны серебро. И все, конечно же, отчитывались перед хозяйкой удела. Вот и выходило, что демонстративно бабье окружение оставшейся дома жены – не более чем пустая показуха.
– Здравствуй, матушка-княгиня, – низко поклонился Елене Федька. – Муж твой, наш атаман, велел от себя письмо тебе передать и гостинцев всяческих.
Он выпрямился, взял с пола котомку, развязал, достал сложенный вчетверо лист пергамента, большой сверток, отряхнул и то, и другое, сдул пыль, а затем, низко кланяясь, подошел к хозяйке, преклонил одно колено и протянул посылку.
В общем, с придворными манерами у паренька было не ах. Даже Осип – и тот не сдержал улыбки. Сам он кивал княгине скромно, не сгибался в поклоне и предпочитал помалкивать.
– Как муж мой, князь Заозерский, себя чувствует, чем занят? Как его успехи ратные? – ласково поинтересовалась Елена, кивнув одной из девок. Та вышла к пареньку и приняла у него передачу.
– Отлично с атаманом все, лучше не бывает! – вскочив, горячо выпалил Федька. – Воюет, самому Святогору завистно! Почитай, един крепость свейскую захватил! Стекольну дочиста разграбили, осмь кораблей с добычей в Териберку привели…
– Постой-постой! – перебила его княгиня. – Какая Териберка, откуда взялись свеи? Почему Стекольна? Осип!!!
– А чего «Осип»? – пожал плечами ватажник. – Верно все Федька сказывает. Крепость взяли, Стекольну разграбили. Добычи полные трюмы привезли. Ты подарки-то погляди, что атаман тебе с мальцом переслал.
Елена подманила девку, торопливо развернула тряпицу.
– Ах, красота-то какая! – ахнула девица от блеска рубинов и изумрудов на широком женском оплечье.
– Пошли все вон! – зашипела княгиня. Дворня послушалась. Федька тоже рванул было к дверям, но на него Елена цыкнула, и паренек остановился. – Почему свеи, откуда? Вы же порубежье московское разорять уходили!
– Атаман повел, – попятился Федька. – Сказывал, нечего нам делать на украинах московских.
– Чего со смердов взять, княгиня? – громко сказал Осип. – Токмо рожа да кожа, да курица с яйцом. Беготня напрасная – деревни да заимки лесные жечь. Иное дело свеи. Там разжились так разжились – на десять лет вперед хватит.
Княгиня, отложив оплечье на трон мужа, потерла виски, подняла глаза на ватажника:
– Вам же велено было московские уделы разорять, а не по морям дальним плавать!
– Видать, атаман наш за слугу твоего себя не считает, – криво усмехнулся Осип и поправил пояс с мечом и топориком. – Как нужным счел, так и поступил.
– Знаю я, что за нужда вас по морям и рекам таскает. – Поднявшись, княгиня обошла Федьку, приблизилась к нему. – Баб белых да холеных потискать захотелось. Клуши деревенские вам не нравятся? Крашеных да ряженых подавай?
– Напраслину ты на мужа своего возводишь, Елена, – покачал головой воин. – Да и не было у нас в этом походе никаких баб.
– Ну да, так я и поверила! – хмыкнула княгиня. – Вы все такие целомудренные, что город разорили, ни одной девки в нем не тронув!
– Не, горожанку холеную завалить – это мы всегда с удовольствием, отказываться не стану, – растянул губы в улыбке ватажник. – Да токмо золотишко нам нравится еще больше. Когда город всего на половину ночи в разорение отдан, на глупости такие никто отвлекаться не станет. Без того хлопот преизрядно. Атаман же наш так и вовсе токмо о тебе и мыслит. Как возможность появилась, так первым делом письмо тебе настрочил.
Елена, спохватившись, развернула сложенное незнакомым образом послание, стала разбирать странно начертанные слова. Немного успокоилась, опустила пергамент, прошла от стены к стене:
– Выходит, вы там всю весну и зиму в море Варяжском развлекались, а Москва в благости и покое пребывала? Никто не потревожил, побеспокоиться не заставил, подумать о сохранении покоя не вынудил? Проклятие! И пошто я тогда план подробный составляла, как Василия к примирению с нами принудить? Грамоты готовила, заступников искала, соглядатаев отсылала?
– Ты не беспокойся, княгиня. Атаман у нас не дурак, за ним не пропадешь. Что-нибудь придумает.
– И где же он тогда?! – отдернула назад подол платья Елена. – Почему сам не прискакал?
– В Новгороде он, княгиня. Недосуг ему попусту кататься, новый набег готовит.
– К жене приехать недосуг? – Елена сжала письмо в кулаке. – Какой еще набег?
– Свеев желает вконец разорить. Не нравятся они атаману чем-то.
– Свеев?! – В бессильной ярости княгиня ударила кулаком по стене, но тут же взяла себя в руки, отступила на шаг, величаво склонила голову: – Благодарю вас за службу преданную, храбрые витязи. Ступайте, отдыхайте спокойно. Когда возникнет нужда в ваших мечах и знании, я вас приглашу.
Посланцы, поклонившись, вышли. Едва за ними закрылась дверь, Елена дала свободу ярости: зарычала в голос, смяла и отшвырнула в дальний угол письмо, с размаху рухнула на свой трон, злобно смахнула оплечье с княжеского сиденья.
– Проклятие! Ему же было сказано воевать с Москвой! Разорять Василия! Какого черта его понесло к скандинавам?! Тупой душегуб! Только о бабах и золоте думать и способен!
– Звала, матушка-княгиня? – заглянула в комнату Милана, поправляя на голове платок.
Елена ответила угрюмым взглядом.
– Ой, господи, подарок княжий свалился! – испуганно всплеснула руками девка, забежала в залу, подняла драгоценное оплечье, протерла рукавом, осторожно опустила на трон, протяжно вздохнула: – Красота-то какая! Счастливая ты, княгиня. Как тебя муж-то любит, прям души не чает. Одаривает вон при каждой возможности. А смотрит как – прямо сердечко от зависти сжимает… Ой, – спохватилась девушка. – Я хотела сказать, от радости!
– Я вытащила его из рабства, – вонзила ногти в подлокотник Елена. – Я нашла ему ватагу и заступников, я сделала его князем, я посадила его на стол. И что?! Он не способен послушаться меня даже в сущей малости!
– Но ведь он старался, княгиня. Вона, и подарки присылает, и победы одерживает.
– Ага, победы! Его посылают на юг, а он уходит на север. Туда, где побольше баб и поменьше мороки…
– Князь тебя любит, матушка. Напрасно ты в нем сумлеваешься.
– Любит, не любит… Мужики к бабам под юбки не за любовью лезут, а совсем по другой надобности.
Елена, поколебавшись, поднялась, пересекла залу, развернула мятое письмо и остановилась у окна, старательно разбирая на свету Егоровы каракули. Чем дольше она читала, тем мягче становились черты ее лица. Наконец княгиня подняла голову, посмотрела на терпеливо ожидающую служанку:
– Ступай к мальчишке. Осторожно расспроси его обо всех мелочах. Куда ходили, почему… – Елена помялась и добавила: – Узнай, как развлекались. Отрок юн и неопытен, он обо всем проболтается. Это Осип будет говорить токмо то, что надобно, как его ни обхаживай. Волчара старый и ушлый. А Федька от нажима хорошего сомлеет. Все тайны хозяйские на блюдечке поднесет.
– Не знаю я, матушка, – замялась Милана. – Я же не кат какой, пытать не умею. Чем же мне его таким напугать, чтобы признался?
– Нечего дурехой прикидываться, не на исповеди. – Елена расстегнула ворот платья и спрятала письмо на груди. – Нечто ты не знаешь, чем бабы мужиков ломают да на колени ставят? Мальчишка, я так чую, пока еще даже не целованный. От первой же ласки поплывет.
– Так… – замялась девка. – Срамно…
– Срамно в тереме сидеть да выданья в покорности ждать, ровно телка случки, – отрезала Елена. – Коли баба жизни хорошей хочет, сама ее должна себе из мужиков выстилать, а не под них ложиться. Ступай немедля, и чтобы к рассвету Федька каждого твоего слова, ровно конь узды, слушался!
Милана, поклонившись, попятилась за дверь.
Княгиня, постояв возле трона, осторожно подняла подаренное украшение, продела в него голову и опустила на плечи. Пригладила ладонями, но искать отражения не стала, а отправилась к себе.
Служанка же, покрутившись, пошла вниз, в людскую. Выглядела паренька, штопающего у печи меховые штаны с помощью шила и конского волоса, подкралась к нему сзади, положила руки на плечи. Федька задрал голову, улыбнулся:
– Привет! Обозналась?
– Нет, юный витязь! – покачала головой девушка. – Я пришла к тебе. Ты ведь ныне воин, а не дворня. Тебе нужно жить в отдельной светелке. Пойдем, я покажу тебе хорошую комнату.
– Э-э-э… – ненадолго растерялся паренек, потом торопливо скатал штаны, оставив шило внутри. – Хорошо, пойдем. А там печка есть?
– Ты замерз, мой герой? – Милана взяла его за руку. – Пойдем. Ты расскажешь, что так выстудило твою кровь?
– Мы прошли пешком по самым холодным землям Руси! – оживился Федор. – Туда и обратно! Ты даже не представляешь, что это за край. Ночь длится там весь день и только весной становится короче, там небо светится разноцветными радугами, а деревья не вырастают выше травы. Там так холодно, что, если плюнуть под ноги, на землю падает уже льдинка, а ветер застывает на камнях, покрывая их ледяным панцирем.
– Не может быть, – округлила глаза девушка, неуклонно утягивая его за собой. – Как интересно!
– Мы проплыли по этому мерзлому краю тысячу верст! В лодке, на ветру. Я думал, что не смогу согреться больше никогда в жизни.
– Как это ужасно! – Она провела паренька по лестнице наверх, потом, под самой кровлей, к средней светелке. – Печи тут нет, но труба всегда теплая, если в морозы весь день топят. А когда не так морозно, то и просто не холодно…
Милана распахнула дверь, вошла первой, подобрала откуда-то снизу огарок свечи, запалила от лампады перед иконой, перекрестилась на образа и задернула крохотную сатиновую занавеску.
– Вот в точно такой же комнатке на коче нас помещалось полста человек, – оглядел Федька конурку, в которой имелись только сундук, табурет и постель из кинутого поверх топчана травяного матраца. Правда – застеленного простыней и накрытого лоскутным одеялом. – И окна тоже не было.
– Какой ужас! – воскликнула девушка. – А окно тут есть. Просто на зиму ставнями закрыто. От ветра и снега. Не так холодно получается.
– Так ведь весна уже, э-э-э… – замялся Федор.
– Меня зовут Милана, – выручила паренька девушка. – Неужели ты был в настоящих сражениях? Ты ведь такой молодой! Неужели ты уже захватывал города?
– Да, захватывал! – с гордостью ответил Федька.
– И в последнем походе?
– Мы завоевали Стекольну!
– Правда? И у вас было много добычи?
– Да!
– У вас было много пленниц, храбрый витязь? – Милана положила ладони ему на грудь. – И что вы с ними делали, мой победитель?
– Ну, мы… – попятился парень и вовремя вспомнил: – Не было совсем пленниц в Стекольне. Мало времени у нас тама вышло, торопились очень.
– У тебя не было, юный витязь. А что делали с пленницами другие воины?
– Да ни у кого не было! – взмолился Федька от такой настойчивости.
– Нигде, никого… – разочарованно отступила девушка. – Неужели вы никогда не захватывали пленниц? Кто же в это поверит? Наверное, ты просто никогда не бывал в походах.
– Я бывал! – возмутился Федька. – И с басурманами рубился, и со свеями, и в города вражьи входил.
– И? – ехидно ухмыльнулась девушка, забрасывая ладони за голову.
Паренек недовольно набычился, а потом внезапно вцепился обеими руками в ее груди.
– А-а-а!!! – завизжала Милана и влепила ему звонкую пощечину. – Ты чего, с ума сошел?! Больно же! Нежнее это нужно делать, осторожнее. Ты же не секиру хватаешь, ты женщину ласкаешь. Иди сюда! Поцелуй мою шею. Вот так. Еще… Нет, не слюнявь, я тебе не ложка от варенья. Только губами. Шею, подбородок, губы… Теперь глаза, брови. Уши тихонечко губами потереби… – Девушка задышала тяжелее. – Хватит тискать мою грудь, ты не корову доишь. Ее нужно гладить, ласкать, нежить… И продолжай целовать шею… Тише, тише, сейчас я помогу…
Она торопливо расстегнула кофту, распустила завязки на шее, спустила с плеч края сарафана, наклонила его голову ниже:
– Господи, какой ты неуклюжий! Да, да, продолжай… – Девушка лихорадочно стала дергать поясные веревки юбок, внезапно тихо хохотнула: – Как же вы с ними управляетесь, с пленницами?
– Разрезаем, – внезапно ответил Федька.
Юбки наконец-то упали, и Милана поежилась, обхватив себя руками за плечи:
– Ой, как тут зябко! Но ведь ты согреешь меня, витязь? Ты не дашь мне замерзнуть?
– Нет, не дам… – Паренек, опускаясь на колени, целовал ее грудь, шею, бедра.
– Да раздевайся же ты наконец! – взмолилась служанка. – Хороший мой, мне холодно. Сделай то же самое, но под одеялом!
Только к рассвету Милана наконец стала понимать, что именно делают с пленницами лихие ватажники. И Федька вроде бы тоже.
Молодые люди были бы не прочь уточнить еще больше подробностей – однако дворовой девке нужно было спешить к княгине.

С помощью дворни хозяйка Заозерского княжества оделась, после чего повелела накрывать в столовой:
– Милана меня проводит, – указала она на доверенную девку. – Радунья, подушки сильнее взбей, больно комкаются. И перину переверните, слежалась.
Служанки кинулись готовить постель к будущему отдыху хозяйки, Елена же неторопливо пошла по выскобленным до белизны коридорам:
– Мне доложили, в твоей светелке поселился гость? – вскинула она бровь. – Ладно-ладно, не красней. Сие была моя воля, но о том болтать не стоит. Что наш юный ватажник?
– Он такой забавный, матушка-княгиня, – потупила взгляд Милана. – Совсем невинный. И очень старательный.
– Смотри не надури, – посуровела княгиня. – Это он в тебя втюриться должен до кроличьего писка, а не ты в него! О чем сказывал?
– Не было никого у князя нашего. Ни в походе, ни в Стекольне, ни даже в Холмогорах на общей гулянке.
– Не врет?
– Нет, матушка, истинная правда. Очень уж он побахвалиться хотел, прихвастнуть. Однако же не получалось никак. Не знал, чего сказывать для верности. Кабы вправду бабы были, расписал бы сие в подробностях. Ан не смог. Не видел ничего такого и участия не принимал.
– Ну, коли так… – Елена остановилась, подцепила пальцем подбородок служанки, приподняла, вглядываясь в лицо. – Ишь, как глазки-то блестят. И румяная вся, ровно свеклой натиралась. Что, к невинности своей под одеяло занырнуть хочется? С молодцем горячим поластиться?
– Страсть как хочется, госпожа, – честно призналась проницательной хозяйке девушка.
– Ладно, беги, – отпустила ее Елена. – Пусть черпнет Федька счастия полной чашею. Тем горчее при расставании терять его выйдет.
– Расставании? – испугалась Милана. – Почему?
– А ты думала, он теперича к твоей юбке навсегда пристегнут будет? Так под одеялом твоим жить и останется? Нет, милая. Как распутица кончится, все ушкуйники наши под полными парусами к атаману нашему помчатся, в Новгород свой, будь он трижды неладен.
– Может, нам тогда с ними поехать?
– Окстись, дура! – Княгиня постучала костяшкой согнутого пальца служанке по лбу. – Ночи одной не прошло, а ты уж и мчаться за отроком на край света готова без раздумья… Он в тебя влюбиться должен, а не ты в него, башка бестолковая! Он рассудок должен потерять, а не наоборот!!! Хотя, конечно… – Ее рука скользнула открытой ладонью по лицу дворовой девки. – Чтобы Егора вразумить, грамоткой простой не отделаться. В глаза глянуть надобно, в лицо все сказать, самолично послушания потребовать. Без силы ратной, коли что случится, от меня тут все едино пользы никакой… Чего стоишь? Беги! Любитесь там. Любитесь, пока есть на то такая возможность. Любитесь, пока не насытитесь. Судьба коварна. В любой миг все порушит, и понять ничего не успеете.

Мая 1410 года
Новгород 

Заворочавшись в постели, Егор застонал, присел, пошарил рукой по сундуку, нащупал крынку с квасом, поднес к губам. Жадно отпил примерно треть и с облегчением откинулся назад:
– Что за странная чертовщина? Пили вроде одно только пиво. Вода водой. А во рту – сушняк, словно седьмицу одною воблой питался!
– Не токмо пиво, – ехидно припомнили ему. – Еще вино пили немецкое и испанское, аква виту голландскую по деньге за глоток, стоячий мед и сидр яблочный из Путивля стольного зимой завезенный.
– Михайло? Ты здесь? – прищурился на новгородского купца Егор.
– А где же мне еще быть, княже? – пожал плечами Острожец. – Вроде как я ватагу твою в набег новый снаряжаю. Посему дела все мои токмо с тобой и связаны.
– Я сейчас встану… – простонал Егор и попытался сесть. – О, Господи, это сколько же мы вчера выпили?
– Ну, не столько выпили, сколько людей добрых напоили, – безмятежно откинулся к стене сидящий на окованном железными полосами сундуке Михайло Острожец. – Кормчих русских напоили, что о пошлине сговариваться приплыли, соль вареную из Русы мимо Новгорода возить. Купцов басурманских напоили – поначалу силком, а опосля, когда ты Хайяма им по памяти читать начал и на пророка магометянского ссылаться, то вроде как и смирились. Потом же, опоив до бесчувствия, вы их всех в истинную веру окрестили и о том на торге оповестить не поленились. Отца Георгия, кстати, тоже вы напоили, ибо поначалу он басурман бесчувственных причащать отказывался. Опосля же он по наущению твоему анафему всем монголам объявил, и тем, кто сии проклятия опосля с паперти во весь голос кричал, тому вы по ковшу рейнского вина наливали. Кто, кстати, монголы сии есть, столь тебе ненавистные? Не первый раз ты про них слова нехорошие сказываешь.
– Наивная школьная мечта: разгромить их всех и извести под корень, – ответил Вожников. – Жалко только, что ни в Орде, ни на Руси никто про них ни слухом ни духом ничего не ведает. Даже в сказках не слыхивали. Надеюсь, больше мы ничего не учудили?
– Да в общем-то, нет, – пожал плечами купец. – Ну, юродивых поросятами жареными потчевали, на подворье московского митрополита на воротах крест православный дегтем нарисовали, на торгу у бабы какой-то выпустили курей, на продажу привезенных, и опосля по окрестным дворам ловили. Поймать не поймали, но поленницу у Путяты-кожевенника развалили, у соседа его как-то тес с ворот исхитрились снести и бочки со щукой соленой из амбара в Волхов укатили. Бабе, правда, опосля за птиц честь по чести заплатили, а бочки, тиной облепленные, я сегодня для похода купил. Путяте вы тоже рвались поленницу обратно собрать, но он отказался. Да так вежливо, что поленья по всей улице разбросал, пока в вас метился. А опосля ты в било на вечевой площади ударил и Новгород на войну великую супротив свеев призвал. Сказывал, крестьян они своих злобно тиранят, в рабстве беспросветном держат, а потому заступиться за несчастных надобно и свободу им принести. Короля свейского диктатором окрестил и сказывал, что он с султаном каким-то магометянским снюхался, Алкаидом по имени. Дескать, страшный это чародей и всех смертию извести желает. Из каких краев он, кстати, будет, княже? Первый раз о таком слышу….
– Ой, ё-о-о… – схватился за голову Егор. – Вот ведь позорище!
В его похмельной голове урывками стали всплывать воспоминания о том, какую горячую речь он толкнул с высокого помоста, крича, что, если в Швеции нет нефти, то это не значит, что в ней не должно быть демократии, заявлял, будто они нарушают правила свободной торговли и законы толерантности, а также припомнил ювенальную юстицию и то, что у них полиция детей у родителей отнимает и на рынке на органы продает. Крест Вожников, помнится, намалевал, чтобы не прослыть язычником, а бочки из амбара велел выкатить, потому как за них пегая курица спряталась, с белыми крыльями. Единственным светлым пятном в голове осталось только то, что пари у Никиты он все-таки выиграл. Половину бочонка за ночь и утро осушил досуха, да еще и водкой голландской запил.
– Блин, чтобы я еще хоть раз в жизни хоть один стопарик… – поморщился Вожников. – В общем, профукал я свой шанс, понимаю. Эта чертова пьянка ни к чему хорошему никогда не приводит.
– Как ты молвил? «Профукал»? – улыбнулся купец. – Хорошее слово, нравится. А погулял ты хорошо, молодец. Дело сделал зело полезное.
– Да? – изумленно навострил уши Егор.
– А как же! Теперича весь Новгород и окрест до Пскова, Корелы и Олонца убедился, что злата у вас в мошнах несчитано и слухи об успехах твоих не побасенка, а так оно и есть. Животы шелками заматываете, всласть едите, драгоценными винами отпиваетесь, золотом разбрасываетесь, не считая. Жизнь у вас сложилась ныне, самому Садко на зависть.
– А как же речь моя? Про нефть и шведов?
– Так самое главное, княже, ты на площади вечевой все-таки сказал. Всем ватажникам своим баб пообещал, сколько захотят, и серебра от пуза. А коли так, то пойдут охотники за тобой без колебания. Хоть за смердов грязных, хоть против Алкаида магометянского, хоть за толерастию, хоть против Карла Двенадцатого, как ты отчего-то короля свейского Эрика Померанского нынешнего нарек. Sapiente sat, княже. Больше ничего никому знать и не надобно. Можешь у меня на подворье убедиться: сотен семь охотников за тобой уже подписалось. И ватажки ушкуйные с атаманами своими, и поодиночке люди на двор сюда забредают. Да еще трое людей торговых ко мне заходили, желают казной своей тебя поддержать. И даже не за долю, ибо я им на жадность сразу пеняю, а просто в рост за сам-три отдать.
– Стало быть, дело вырисовывается? – повеселел Егор.
– Мыслю я, это еще варяги из-за моря Русского, не подтянулись, скобари про зов твой пока еще не прослышали, из Ладоги тоже охотники наверняка придут. Сотен сорок или пятьдесят наберем наверняка, не сомневайся.
– А варяги – это кто? – услышал подозрительно знакомое слово Вожников.
– Так русские, – пожал плечами купец. – Они там у себя в Русе тем большинство живут, что соль из родников горьких варят. Потому в иных землях их варягами и кличут. Как вельчан – смолокурами, псковских – скобарями али вязьмичей – прянишниками. Они вроде как и не обижаются. А еще мне так кажется, и из Холмогор, и с Двины, и из Олонца люди подойдут. Вы ведь и там хорошо гульнули. Другим так пожить тоже хочется. К июню дружина будет княжеская, не беспокойся.

В это самое время на другом берегу могучего Волхова – раздавшегося из-за половодья до самых крепостных стен, утопив причалы, перехлестнув через мост и вычищая мусорные ямы по берегам, – в кремле, в толстостенных архиепископских палатах тот же самый вопрос обсуждали совсем другие люди, куда более разумные и могущественные, и облеченные немалой властью.
– И откуда он такой взялся, князь без роду и племени? – продолжал возмущаться перед земляками посадник от Плотницкого конца боярин Кирилл Андреянович, прохаживаясь между окнами. Был он тучен и высок, да еще и шубу носил свободную, с широкими плечами. Посему каждый раз, когда боярин оказывался перед слюдяным окошком – в палатах становилось сумрачно. – Не было никогда, а вчерась нагрянул, да сразу и нате вам: войну свеям разом учинил!
– Положим, не учинил, – ласково поправил его архиепископ Симеон, восседающий во главе стола в непривычно скромной монашеской рясе, – а токмо к походу призвал, за обиды отомстить да место заслуженное указать. Разве не верно то, что последнее время больно много они воли себе забрали? О прошлом годе набег учинили на соляные промыслы в Белом море и полтораста пудов выбеленного варкой товара в море опрокинули. Крепость свою Выборг в устье Вуоксы опять учинили поперек нашего желания, с рыбаками за промыслы драку по осени затеяли и семерых живота лишили, виру выплатить так и отказавшись.
– А разве поход на Упсалу, Кальмару и Борго, что он громогласно выкрикнул, то разве не война выйдет?
– Коли каженный набег или сечу порубежную из-за протоки удобной али ставней рыбацких за войну считать, так она у нас со свеями никогда и не прекращалась, – резонно ответил недавно избранный старостой от Загородского конца Никифор Ратибор, степенно оглаживая черную окладистую бороду. Шуба представителя купеческого сословия была отнюдь не дешевле боярской, а золотые перстни с самоцветами, пожалуй, что и подороже.
– Да вы никак за него заступаетесь? – возмутился боярин. – А то, что он гостей торговых египетских насильно окрестил, что ворота митрополиту дегтем измазал – это как?
Вдоль стола пробежал смешок. После того как князь Московский Василий, в отместку за отказ Новгорода кланяться митрополиту Киприану за судом и милостью, отловил семьдесят купцов и прилюдно четвертовал, отрубив сперва руки, потом ноги, а потом и головы, республика, избегая впредь подобного ужаса, главенство московской церкви признала. Однако любви к митрополиту учиненное зверство средь новгородцев отчего-то не прибавило.
Ну, а уж превратить сарацина в христианина – разве это грех? Это же князь Заозерский гостям заморским души, можно сказать, спас от геенны огненной!
– Купцы ганзейские разбойника этого требуют имать и казнить прилюдно либо им передать для суда справедливого, – остановившись, сплел пальцы на груди Кирилл Андреянович. – Уж больно разор великий их фактории ушкуйники князя этого самозваного учинили и обиду страшную. Король свейский Эрик Померанский тоже послов с жалобой прислал, и с тем же требованием. А еще он желает возмещение убыткам своим получить и пушки, татями захваченные, возвернуть обратно.
– Пусть он сперва за соль порченую серебро отдаст! – моментально возмутился купец Данила Ковригин, чьи предки поднимались до нынешних высот с печного промысла. – И ладьи уведенные!
– Коли пушки королю Эрику столь надобны, пусть крепче за них держится, – подал голос посадник Людина и Загорского концов боярин Александр Фоминич. Худощавый и остроносый, с длинными и тонкими паучьими пальцами. И не скажешь, что только хлебом и торгует, собирая оброк с многочисленных своих деревень, разбросанных между Ладожским и Онежским озерами. Выглядел боярин так, словно всю жизнь недоедал и ныне тоже голодает. – Раз любой ватажник пушки его увести может, значит, сам такой дурак.
– Нехорошо, боярин, короля, пусть и иноземного, словами такими бесчестить, – укорил земляка Кирилл Андреянович. – Он человек родовитый, не чета князьку нашему. Посему предлагаю я татя и душегуба Егория Заозерского ноне же схватить да Ганзе перед торгами за обиды учиненные головою выдать.
Собравшиеся за столом люди недовольно зашумели. Общее мнение выразил Никифор Ратибор:
– Не бывало такого отродясь, чтобы Новгород ватажников своих в чужие руки отдавал! Тать он али не тать, ан серебро добытое сюда везет, казну нашу приумножает. Сие деяние любые обиды чужие перевешивает.
– Коли мы душегуба этого не покараем, Ганзейский союз угрожает блокаду нам объявить. Товары наши не брать вовсе, на торги свои не пускать! – сурово объявил Кирилл Андреянович и попытался еще шире развести плечи.
– Ганза не станет брать у нас железо, соль, пеньку, сало и поташ – мы не будем покупать олово, серу, кружева и вино. Еще неизвестно, кому от того хуже выйдет, – невозмутимо пожал плечами боярин Александр Фоминич. – Опять же, чего они не возьмут здесь, то мы мимо них через двинские порты сами продадим. В городах англицких, гишпанских и фряжских нам с охотой любые нужные товары сбудут. Вот посему блокады ганзейские торгов русских еще никогда дольше года и не держались.
– Тебе хорошо говорить, боярин Александр, у тебя хлеб токмо осенью появится, а прошлогодним, поди, уже расторговался, – покачал головой Никифор Ратибор. – А у нас амбары от товара чуть не трескаются, накопились в ожидании большой воды, когда торговля после зимней спячки оживет. Ныне еще с половодьем с малых рек много чего доставят. Нам все лето без дела простоять – это убыток огромный, несчитаный. Тут есть над чем покумекать.
– Так, может, повязать его, ватажника этого, да своим судом к чему приговорить? – несмело предложил старый тысяцкий Данила Ковригин.
– У него под рукой три сотни ратников, умелых и преданных, да еще вдвое больше к нему просятся, втрое больше над сим раздумывают, и половине Новгорода он просто по сердцу пришелся, – неожиданно заговорил тихим голосом отец Симеон. – Как бы он сам нас всех не повязал.
– Ну, Новгород силу и поболее ватажной собрать способен, – заявил боярин Кирилл.
– Но ведь ты, сын мой, не захочешь залить кровью новгородские улицы ради ублажения Ганзы? Начать сечу братоубийственную между горожан своих? – Тихий голос архиепископа заставил могучего боярина сникнуть.
– Что же делать, отче? – с надеждой спросил староста купеческого братства. – Нам нужен этот торг! Иначе убыток выйдет немалый. Да и краше от долгой лежки никакие товары не становятся.
– О чем кричал намедни на вечевой площади этот ушкуйник-князь?
– О многом, отче, – из всех смог ответить только купец Данила. – О том, что свеи смердов своих в рабстве держат и по совести надобно пахарей их от ига сего освободить, что с торгом свеи зажимают всех нещадно и надобно принудить их равные пошлины и права всем торговцам давать. И еще много непонятного кричал. Про происки злые чародеев магрибских, коим свейский король потакает, про то, что детьми тати какие-то по прозвищу ювеналы торгуют, про демократию какую-то.
– Ювеналы – это юность по латыни, помнится? – нахмурился боярин Александр Фоминич. – Вестимо, прозвище такое есть у купцов, что юный товар по свету возят. У римлян, сказывают, хрупкие мальчики в большой цене. На девочек тоже в море Эгейском спрос найдется. Демократия же – это уже по-гречески. Народное что-то, кажется?
– Во-во! – встрепенулся Данила Ковригин. – Вот я и сказываю, что рабам он свободу накликивал, за народ нищий заступался.
– Знаем мы, как они люд нищий от рабства защищают! – встрепенулся Кирилл Андреянович. – Хозяйство разорят, баб обрюхатят, мужиков татарам в Орду продадут.
– Нечто кто и где иначе за свободу чужую борется? – спросил боярин Александр. – Вспомни, не сам ли ты что ни лето, две-три ватажки в чужие края за добычей отправляешь?
– Дык, я о голытьбе слез горьких напоказ и не проливаю. Так прямо и сказываю, что разбойничать лихих людишек шлю! Земли-то не наши. Низовских ограбить не грех.
– Ты сказываешь. А князь этот, видать, совестливый. Оправдание для грабежа своего ищет.
– Охолонитесь, бояре! – не выдержал архиепископ. – Не о вас ныне речь, а о проблеме нашей, споре трудном с союзом Ганзейским.
– Выдать его немцам, и вся недолга! – горячо предложил боярин Кирилл.
– Делать надобно то, что по силам, – возразил отец Симеон, – а не то, что хочется. Ныне нам легче всего ушкуйника-князя этого за слова собственные ухватить. Слово не воробей, вылетело – не поймаешь. Обещал он за торговлю свободную бороться? Вот пусть сие нам и обеспечит. Обещал за обиды новгородские отомстить? Так у нас список имеется. Что снести, что поделить иным порядком, кому какие тони распределить, где плавание беспошлинным сделать.
– Это же разбойник, отче! – покачал головой боярин Кирилл Андреянович. – Он за новгородские интересы биться не станет, договоры со свеями подписывать, бухты и ряды торговые распределять не будет.
– А то неважно, сын мой, – ласково улыбнулся архиепископ. – Кто же его станет спрашивать? Вече вчера кричало «любо» атаману Заозерскому? Кричало. Хотели они войны со свеями? Хотели. Вот и не будем выступать супротив воли народной. По решению вечевому ватаги и дружины к Новгороду созывайте. Охотников исполчиться тоже кличьте. Да токмо не к ушкуйнику-князю в ватагу вписываться, а к вам, хозяевам, под руку. Коли война со свеями общеновгородская, вечем провозглашенная, то и воеводой надлежит новгородскому боярину идти, а не татю залетному. Твои ватаги, боярин Кирилл Андреянович, Господину Великому Новгороду поклонятся, и твои ватаги, Никифор. И твои воины, боярин Александр Фоминич. Все ваши дружины, дети мои, каждая сама за себя. И окажется после сего ушкуйник-князь не главным атаманом, а всего лишь одним из многих в рати новгородской. Вот тогда пусть и оправдывает славу и обещания свои, пусть первым идет с людишками своими под стрелы крепостные и ядра корабельные. Сгинет – так и ладно, на все божья воля. А победу принесет – так и хорошо. Он с ватажкой своей пусть побрякушкам мелким радуется, в грабеже добытым, а договор выгодный мы уж как-нибудь без него урядим, глупый чужак нам для сего не надобен. Мир король свейский будет с Новгородом заключать, а не с жалким ушкуйником. С воеводой переговоры вести, а не с пьяными татями.
– Умно, – признал Ратибор. – Великой мудростью наградил тебя Господь, отче Симеон. Да только как же с обидой ганзейской? Учинят они нам блокаду али помилуют?
– Коли у нас война со свеями, то какие обиды? Стекольна – город свейский. Коли немцы ганзейские в нем под сабли попали, наша в чем вина? Случайность в том досадная и ничего более. Боярин Кирилл Андреянович! У тебя средь ганзейцев знакомцев много, связи средь купцов большие, договоры длинные по делам разным. Передай союзу Ганзейскому огромные наши сожаления из-за беды приключившейся. Да намекни осторожно, что, коли примут извинения новгородские, то к разговору об условиях мира нового мы их допустим и интересы ганзейские учтем. У них там со свеями тоже споров немало накопилось. Коли же обижаться захотят, то не токмо новых уступок не получат, но и старые могут потерять…
– Льготы новые от короля свейского? – Руки боярина сошлись на груди, друг по другу суетливо побежали толстые и румяные, как морковки, пальчики. – На сих условиях немцы, мыслю, замирятся. Ганзе лишние убытки тоже ни к чему. Вот только поверят ли?
– Поверят, коли воеводой назначим боярина, коему они верят и который за условия уговора устного честью своей поручится. А сверх того друзей ганзейских к себе в свиту пригласит, дабы в походе рядом были и своими глазами видели, есть подвохи в действиях наших али честно мы дело свое ведем.
– Да, – уверенно кивнул боярин Кирилл. – Этому они поверят.
– Слава богу! – облегченно перекрестился Никифор Ратибор. – Миновало! Пускай-ка ушкуйник-князь с ватагой теперича страхи наши кровушкой своей искупает. Любо!
– Любо, – подтвердил Данила Ковригин.
– Любо, – согласился и паучьерукий боярин Александр Фоминич.
– Любо… Любо… Любо… – прокатилось над столом.
Решение было принято.

Июня 1410 года
Великий Новгород 

Ушкуй привалил к причалу уже под вечер. Привычные к корабельной работе мужчины запрыгнули с низких банок на мостки, накинули на быки причальные канаты, быстро подтянули лодку к дубовым опорам.
– Ну вот и добрались. – Осип Собачий Хвост широко перекрестился, потом опустил руку за борт, коснулся ею воды, поднес к губам, одаряя воду поцелуем. Быстро выбрался на причал, закрутил головой: – Сходни где? Сходни сюда!
Местные амбалы, играющие в кости на тяжелой скамье, срубленной из половинок бревна, удивленно подняли головы: они никак не ожидали, что для высадки из низкой гребной лодки, пусть и поболее обычной плоскодонки, требуется этакая роскошь.
Впрочем, моряки сами увидели широкую доску с набитыми на нее поперечинами, подхватили, сбросили одним концом вниз:
– Добро пожаловать в Господин Великий Новгород, княгиня! – Осип, спустившись до половины сходней, протянул руку поднявшейся со средней гребной банки женщине.
Услышав столь уважительное обращение, амбалы навострили уши, попытались разглядеть, кто там поднялся на причал. После того как Елена твердой ногой стала на доски, Осип отпустил ее руки и вежливо отступил даме за спину. Долгая и богатая впечатлениями жизнь научила его, как вести себя со знатными женщинами.
На причале засуетился паренек, пытаясь так же красиво вывести наверх Милану, – но девушка, взяв его за руку лишь кончиками пальцев, поднялась сама. Тем не менее Федька заслужил свой благодарный поцелуй и радостно побежал за служанкой.
– А мы?! – возмутились оставшиеся в лодке толстощекая стряпуха Привала и куда более молодая и стройная Василиса.
– Вам помочь? – Один из гребцов широкими ладонями ухватил их за ягодицы, и обе, взвизгнув, моментально вспорхнули по сходням.
– Кто это такая? – подойдя к увязывающему причальный канат ушкуйнику, спросил один из амбалов.
– Елена, княгиня Заозерская, – ответил мужчина.
– Да ты что?! – воскликнул портовый грузчик. – А атаману нашему достославному, Егору Заозерскому, она никем не приходится?
– Атаман Заозерский? – оглянулся на него ушкуйник. – Это где у вас такой обитает?
– Там, на постоялом дворе Фильки Зябкина, – махнул рукой амбал. – За Антониевым монастырем.
– Осип!!! – крикнул мужик, поворотившись к причалу. – Я узнал, где ныне Егор остановился. Здесь недалеко!
– Что?! – крутанулась женщина. – Осип, проследи, чтобы вещи разгрузили бережно. Я пойду к мужу. Хочу заглянуть наконец в его бесстыжие глаза! Ятаган, покажи дорогу.
Осип проводил взглядом странную парочку – лохматого мужика с клочковатой бородой, одетого в домотканую рубаху, катанные из овечьей шерсти шаровары, с кривым сарацинским мечом на поясе и богато одетую в меха и самоцветы, величаво ступающую даму. Когда оба поднялись по дороге достаточно высоко, щелкнул пальцами:
– Федька, карабкайся по тропе прямо наверх, беги со всех ног к князю, предупреди, что жена приехала. Как бы не застукала атамана за чем нехорошим…
Паренек, не вынуждая просить себя дважды, сорвался с места.
Спустя четверть часа он влетел на постоялый двор, закрутился, не зная, куда бежать, метнулся в харчевню, шарахнулся от стола к столу, увидел знакомое лицо, вцепился в ворот:
– Где атаман? Где его светелка?
– Там, на втором этаже, – указал ватажник, несколько ошарашенный таким напором.
Федька ринулся в указанном направлении, взметнулся по ступеням, заскакал от двери к двери, пока не нашел нужную:
– Атаман! Егорий! Жена твоя приехала! С нами на ушкуе приплыла! Злая, как осенняя оса! Страсть, как недовольна, что ты ее ослушался и порубежье московское не разорил.
– Елена? Где?! – Егор поднялся, отодвинул Федьку, быстро сбежал вниз, выскочил во двор и увидел входящую в ворота княгиню. – Лена! Ты здесь!
Супруги кинулись навстречу друг другу, крепко обнялись. Егор, оторвав гостью от земли, стал торопливо целовать ее лицо. Елена, улыбаясь, роняла слезы.
Спохватившись, князь подхватил жену на руки и понес ее в дом.
– Надо же, – недоуменно почесал в затылке Федя, когда супруги скрылись наверху. – А ругалась так – мыслил, глаза при встрече выцарапает.
– Может, чего и выцарапает, – весело ответили мужики из харчевни. – Да только тебе, коли раньше рассвета к ним сунешься. А коли сильно истосковались, то и вечера.
Егор и Елена соскучились друг по другу достаточно, чтобы не спать всю ночь, и только наутро забыться в полудреме. Возможно, они бы даже встали – кабы не заботливость Миланы, что поскреблась около полудня в дверь и принесла поднос с пирожками, крынку простокваши и медный кувшин горячего сбитня.
Супруги подкрепились прямо в постели и снова вытянулись рядом. Елена положила голову мужу на грудь, погладила ладонью бугристые мышцы, спросила:
– Господи, милый, ну, почему ты не пошел тревожить Московское княжество? Какая нелегкая понесла тебя к скандинавам?
– Я же говорил тебе, Лена, нет в том никакого смысла. Взять у простых крестьян нечего. Заниматься смертоубийством тем более не хочу. Хоть ныне убивать и приходится, да только не испытываю я от этого никакого удовольствия. Не виноваты смерды порубежные, что ссора у нас с Василием. С какой стати им из-за этого страдать?
– Да при чем тут смерды, Егор? – тяжко вздохнула она. – Признание нам надобно от великого князя. Право на княжество наше надобно отстоять.
– Странные вы, женщины. Как думаете, непонятно. С какой стати Василий захочет нас признать, коли я его, ровно шавка дворовая, за пятки кусать начну? Вот то ли дело Стекольну мы встряхнули – это да! Серебро лопатами грузили.
– Забудь ты про это серебро! – пристукнула Елена кулаком по его груди. – Деньги – тлен, пришли, ушли, – и ничего не осталось. Вот земля – это другое. Коли княжество за нами остальные рода признают, то оно после нас детям перейдет, от них внукам, правнукам и далее потомкам, колено за коленом. Серебро горстью черпнул – и меж пальцами утекло. А княжество – оно навечно. В нем наши потомки ужо до Страшного суда править станут.
Егор оценивал перспективы феодального землевладения несколько иначе, но расстраивать любимую не захотел.
– Доверься мне, – шепнул он, приподнялся, сдвинул ее голову и крепко поцеловал. – Я сделаю все, как надо.
– Ты не понимаешь. Совсем не понимаешь, – горько вздохнула княгиня. – Хорошо, я открою тебе тайну. О ней не знает никто, и ты, смотри, никому не проболтайся. – Молодая княгиня понизила голос: – Василий ныне не тот. Не воин совсем. Схваток чурается, войн сторонится, в походы не ходит. Супротив Витовта четыре года тому войну начал, союзников созвал, на поле ратное привел. Стояли войска супротив друг друга долго, да начать сечу Василий так и не посмел. Замириться решил. Через два года на Угру пришел и опять биться не решился. На Тамерлана звали – не пошел. Псков помощи от Литвы просил, тоже меча не обнажил. От Едигея Москву защищать не стал, убег. Биться не захотел, тремя тысячами рублей откупился. Надломилось что-то в душе великого князя. Не желает воевать. Прячется. Ранее воевода московский Афанасий Конь полки, бывало, вместо него водил, ныне же и он занедужил, из постели не встает. Вот сейчас, именно сейчас Москву трепать надобно. Василий воевать не станет, миром сговариваться начнет. Нам же ничего иного и не надо. Одной грамоты, где тебя князем назовет, токмо и достаточно. Да даже просто к тебе пусть обратится с укорами или гневом – и то уже со знатью равен станешь. Каяться можно будет сразу и на верность присягать. После того со стола нас по обычаю уже не спихнуть. Токмо беззаконием.
– Ну, не знаю, – криво усмехнулся Егор. Он не стал говорить о том, что все «великие тайны московского двора», столь оберегаемые его супругой, он заполучил четыре месяца назад всего за триста граммов самогона.
– Ты чего, глухой? – даже отстранилась княгиня. – Сказываю тебе, не в себе ныне Василий! Коли он вдруг преставится и новый князь в Москве сядет, али воевода иной доверенный у него сыщется, то все, не получится у нас ничего с планом нашим. Сейчас, вот прямо сейчас это делать надобно! Уже завтра, просто завтра – и то уже поздно оказаться может!
– Я тебя очень люблю, единственная моя, – ответил Егор. – Ты получишь все, что пожелаешь.
Елена, повеселев, придвинулась, стала целовать его глаза. Внезапно спохватилась:
– И вот еще что… Негоже князю на постоялом дворе обитать, ровно бродяжке бездомному. Коли при Новгороде дела вести хочешь, подворье надобно купить. Ты ведь, сказывал, хорошо у свеев златом разжился? Вот и надобно показать, кто здесь истинно родовитый князь. Трилистник на плече напоказ ведь не поносишь.

Пока Егор с женой нежились в постели, в архиепископских палатах снова собрались на думу истинные правители Новгорода.
– Он требует моего подчинения, отче! – сразу напрямую к архиепископу обратился боярин Кирилл. – Все пришли, все поклонились. Все дружины и ватажники. Князь же этот, безродный, на двор с холопами многими заявившись, послушания от меня потребовал и отчета в готовности моей к походу. Я воеводой избран, я, отче. Он же сего ровно не понимает! Креста не целует, людей не дает, о кораблях ничего не сказывает!
– Тут слова мои бессильны, дитя мое, – развел руками отец Симеон. – Коли воин новгородский сам себя против воли народной ставит, то и народу атаман такой не нужен. Поклониться надобно обществу, да мнения его спросить. Коли вече тако постановит, изгнать придется ушкуйника-князя из Новгорода. Пусть подчинится воле общей, али чтобы и духу его здесь больше не было!
– А коли не послушает?
– Не бывало такого, чтобы человек супротив всего веча пошел, – покачал головой архиепископ. – Либо смирится и тебе поклонится, либо… Сколько ныне воинов ратных для похода собралось?
– Не менее семи тысяч, отче.
– Ну, коли так, то и без него управимся. Пусть вече изгонит его, и одной трудностью меньше.
– Вече изгонит, – пообещал Кирилл Андреянович. – Крикунов умелых у меня в достатке.
– Перекричать вече ты сможешь, боярин, то дело несложное, – неожиданно поднялся с дальнего края стола Александр Фоминич. – Да токмо ведь воли охотников не перекричать. Мнение ихнее при них останется. Ратников за князя Егора уж куда как за тридцать сотен записалось, как мы их под руку воеводы своего ни зазывали.
– Я этих заблудших овец волею Божьей от клятвы освобожу, – пообещал архиепископ. – Изгнаннику ватага не нужна.
– Оно, может, и так, – согласился боярин, – да токмо люди под имя ушкуйника Заозерского из домов своих уходили, с ним надежду на успех похода питают, про его славу слышали. Коли вече его изгонит, сего охотники многие могут не понять. Обманутыми себя сочтут, интерес к походу потеряют.
– На моем подворье для похода четыре тысячи воинов отметилось, – сказал боярин Кирилл. – Сие поболее будет, нежели у столь милого тебе ватажника! Коли его изгнать, оставшиеся примкнут к большинству.
– Однако же и «большинство» на умелость ватажника сего надеется. Они хотят в поход под воеводою умелым идти, а не под торговцем ганзейским!
– Да я в набегах ушкуйных всю молодость провел, на лавке лежачи хлебные оброки не пересчитывал! – моментально окрысился Кирилл Андреянович. – Не тебе меня торгом попрекать!
– Бояре! – укоризненно покачал головой архиепископ. – И тебя, сын мой Александр, прошу… Не нужно сотоварищей своих задирать. О деле мысли свои сказывайте, о деле! Коли задумка какая имеется, подскажи. Может, по ней и решим.
– Полагаю, не стоит с вече спешить. Подождать ден пять-шесть надобно да людей опытных к нему послать. Пусть поговорят, вразумят гостя нашего. Склонят к поступку правильному. А уж коли не получится, то тогда и гнать.
– Говаривали уже, и не раз! – недовольно произнес боярин Кирилл. – Он сказывает, что он князь, а потому я под его рукою ходить должен. А иначе невмочно. Сам же без роду и племени! И на обычаи новгородские мы ссылались, и на слово пастырское, и на знатность мою, все без толку…
– Прогнать никогда не поздно, сын мой. Раз боярин Александр Фоминич предлагает поговорить, возможно, он и найдет нужные и правильные слова? – улыбнулся отец Симеон.
– Я попытаюсь, – склонил голову боярин.
Александр направился к князю Заозерскому, но на постоялом дворе Егора не застал – тот вместе с супругой, Михайлом Острожцем и несколькими ватажниками осматривал Амосовское подворье.
Братья Амосовы, известные на всю Русь корабелы, перебрались из Новгорода в Холмогоры еще полтора века назад и обосновались там накрепко. У двинских портов, известное дело, нет извечных новгородских запретов, поставленных самой природой: опасных порогов на Волхове да мелководного Финского залива. А потому в Белом море и заказов поболее, и сами заказы куда крупнее. Можно ладьи с осадкой хоть в три косых сажени делать – никто и слова не скажет. Двина и такие примет, и в море на просторы океанские выпустит. Посему поколение за поколением Амосовых в Новгороде становилось все меньше, а в Холмогорах – все больше. Вот и подворье им более не понадобилось – большое подворье, богатое, не всякому князю такое по деньгам. Сам дворец в три жилья, да с подклетями обширными, просторный двор постоялый для гостей: хочешь – так принимай, а хочешь – за плату купцов заезжих сели, амбары обширные для товаров и припасов, да еще срубы теплые для работного люда наособицу стоят, по две печи в каждом. В хороший сезон Амосовы ой как много работников нанимали! По подворью и кухня: большая, рубленная в стороне от прочих домов. Оно и понятно: печи, плиты, очаги. Недолго и до пожара. Опять же, в летнюю жару натопленная кухня во дворце ни к чему. Баня тоже стояла наособицу, возле протоки. И мостки были настелены – аккурат к излучине с омутком.
Подворье амосовское без труда до тысячи человек принять и расселить могло. А коли нужда заставит – то и втрое больше, хотя уже с теснотой. Ныне же, почитай, пустовало – хозяевам и одного дома хватало с избытком.
Елена осматривала хозяйство долго и придирчиво, ворча из-за каждой мелочи: скрипучей доски, подгнившего венца, ушедших в землю опорных камней, заменяющих для легких построек фундаменты. Но по тому, как загорелись ее глаза, Егор сразу понял, что жена в восторге. Подворье придется покупать.
Когда они вернулись на постоялый двор, Егор сразу заметил боярина Александра, не торопясь вкушающего ушицу из щечек судака, запивая ее горьким черным пивом. Поцеловав жену, он подошел к поднявшемуся навстречу гостю, крепко обнял:
– Здрав будь, боярин!
– И тебе, княже, здоровья!
С купцом Острожцем они просто раскланялись.
Елена чуть не застонала, глядя, как мужчины рассаживаются за столом, пнула локтем замешкавшуюся девку и стала подниматься по лестнице. Хочешь не хочешь, и будь твой муж даже трижды дураком – однако женщине в мужицкие разговоры вмешиваться нельзя. Супротив обычая не попрешь.
– Как прошел совет? – поинтересовался Егор, заказав себе сбитня.
– Тебя изгоняют, – виновато развел руками боярин. – Все, чего я смог, так это вече на одну седьмицу оттянуть. У отца Симеона и боярина Кирилла крикуны хорошие, любую толпу переорут. Да еще и купеческие вопильщики помогут. Тут я бессилен. Семь дней. Успеешь?
– Михайло? – вопросительно покосился на купца князь Заозерский.
– Кочи и ушкуи подошли. В низовье Волхова, у Ладоги стоят. Поморов и двинцев, кстати, преизрядно с нашими отправилось. Аж пятнадцать сотен. Все хотят быстро разбогатеть. Сиречь вдобавок к нашим еще восемь кочей и семь ушкуев, причем пять – морские, большие и с трюмами. В Борго, как ты и велел, охотники уже отправлены. Пятикратная доля каждому обещана. Из Новгорода пять сотен тоже уже ушли. Тихонечко, как ты и просил. Две сотни из старых, а остальные из самых первых вписавшихся, у которых азарта поболее и кои в тебя сразу поверили. Снаряжение и припасы на лодках спускаю. Они небольшие, тоже внимания не привлекают. Кочи подошли позднее, чем я думал. Так что еще дня три, как ни крути, понадобится. Но четыре лучше.
– Что же… Как будут готовы, пусть отправляются, – кивнул Егор. – Я с остальными налегке помчусь, так что запаса в три дня аккурат хватит. А вече… Пусть будет вече! Посмотрим, каков на крепость народ новгородский. Позволит он себя горстке обманщиков перекричать али меня в князья выкликнет.
– Народу ты, княже, вроде как и по нраву. Да токмо, окромя слухов, никто о тебе покамест ничего не знает, – сказал боярин Александр Фоминич. – Посему, полагаю, всерьез за тебя биться никто не станет, сторонников твоих перекричат. Но все равно – удачи.
– Супруге поклон, – Егор допил горячий сбитень и встал из-за стола. – И лета для твоих полей хорошего.
Когда он поднялся к себе, то в первый миг даже и не понял, кто тут находится: у слюдяного окошка сладко потягивалась стройная, чуть загорелая девица в полупрозрачных шароварах из тончайшего белого шелка и такой же прозрачной, пухло-газовой голубой блузочке. Бедра ее вместо пояса обхватывала золотая цепочка с крохотными бубенцами, золотистые волосы были спрятаны под вуаль и заколоты черепаховым гребнем с драгоценной отделкой.
– Лена?! – судорожно сглотнул от такого зрелища князь.
– Егорушка? – оглянулась на него супруга. – Чегой-то вроде как тут натоплено с избытком. Захотелось переодеться во что полегче. А окромя татарских нарядов старых, ничего не нашлось.
Она отошла к сундуку, небрежно отпихнула к стене платье с юбками. Бубенчики от ее движений тихонько зазвучали, и Елена улыбнулась:
– Ты знаешь, а ведь ими можно даже мелодию наиграть. Вот послушай… – Она вскинула руки и пошла по комнате, встряхивая то одним бедром, то другим, то обоими вместе, пританцовывая и кружась…
Что там еще имелось в задумке княгини, узнать так и не удалось. Плоть Егора не вынесла даже уже увиденного: он ринулся вперед, подхватил жену на руки, несколько раз стремительно крутанулся, потом неожиданно осторожно опустил на постель и стал срывать с себя одежду.
– Егорушка мой, – счастливо улыбнулась Елена. – Милый мой, родной, желанный. Как же я тебя люблю!
Это был первый вечер, когда она ни словом не упомянула о необходимости идти в набег на окраинные московские земли.

Впрочем, уже наутро она перехватила купца и поинтересовалась:
– Михайло, а что за боярин вчера с вами сидел?
– Посадник Александр Фоминич, княгиня. У него владения обширные севернее Олонца, – охотно пояснил Острожец. – Богат и знатен изрядно, половину хлебного торга новгородского держит. Я у него зело большой заказ сделал. Переплатил, так пришлось, немало. Задаток дал хороший. Но боярин понимает, что остальное серебро так просто к нему не придет, оно ныне пока еще в закромах свейских хранится. И коли Егор его не возьмет, то и не заплатит. Посему посадник сей нас по мере сил и поддерживает. Жаль только, в совете новгородском он един у нас, посему повлиять ни на что не способен. Однако же хоть доносит, что за замыслы там у них. И то польза изрядная.
– Опять свеи! – всплеснула руками Елена. – Что за осел упрямый? Мы же с ним договаривались!..
Возможно, она сумела бы вразумить супруга на правильные поступки – но уж очень много хлопот обнаружилось у княгини с переездом на купленное подворье. Там ведь ни припасов не оказалось, ни вещей. А что из мебели осталось – так то старье всякое, немодное или просто обветшалое. Опять же на большое хозяйство: обширный двор, гигантскую кухню, дом преизрядный – много рабочих рук требуется. Елена же с собой всего несколько девок да одну стряпуху взяла. Пришлось слуг новых нанимать.
Хлопоты эти были, однако же, приятными, хозяйка не сетовала. Тем паче что поход на свеев, как знали в городе все через одного, только на начало августа намечался. И она надеялась, что еще успеет вычистить у мужа из головы всякие глупости и направить его ратное рвение в верном направлении. Пусть новгородцы сами бьются со свеями за свои интересы! У князя Заозерского найдутся дела и поважнее…
Разразившееся в субботнее утро буйное вече стало для Елены полнейшей неожиданностью. Княгиня, брезгливо относящаяся ко всем этим глупостям с крикливым простонародьем, воображающим себя властью каких-то местных закутков, туда даже не пошла. И очень зря…
В вечевой колокол ударил боярин Кирилл Андреянович, одевшийся ради такого случая не в богатую шубу, а в сверкающий добротный бахтерец поверх длинной полотняной рубахи. Голову его венчал островерхий шелом, на поясе висел меч: прямой и широкий, каковые в южных землях Руси успели позабыть.
Народ на его призыв собрался быстро. Набежал простой люд, что приходил на службу в окружающие вечевую площадь многочисленные церкви, торг большой тоже рядом располагался, архиепископ Симеон и купечество знатное после заутрени еще не разошлось.
– Челом вам бью, люд новгородский, – низко поклонился с помоста боярин Кирилл Андреянович, – с обидой на ватажника заезжего Егорку Заозерского! Не желает воин сей Господину Великому Новгороду служить, желает токмо добро с него брать, защиту да людей ратных, обученных. Не желает Егорка признавать воли веча новгородского, не желает под руку воеводы идти, дабы в поход на свеев безбожных отправиться! Клялся он вам в любви и верности, ан интересам города и республики нашей изменяет! Плюет он на вас и обычаи наши. Сам по себе гуляет и слышать не желает…
– Долой!!! – возмущенно закричали от церкви Жен-мироносиц, заглушая избранного воеводу. – Долой изменника!
– Не нужен нам гость такой в городе! – отозвались в другой стороне площади. – Гнать изменника из Новгорода! Гнать!
– Долой! Гнать! Вон пошел! Прочь! Гнать его из города! Гнать! – захлестнула всю площадь волна ненависти. – Убирайся вон!!!
Нашлись, конечно же, и те, кто пытался подать голос в защиту известного ушкуйника или хотя бы понять, чем именно тот провинился? Но непонятливых соседи пинали и толкали, не давая говорить, в то время как разгоряченная толпа продолжала вопить жестокое: «Гнать!» и «Долой!»
Егор, застигнутый колоколом в храме Георгия Победоносца, протиснулся вперед, поднялся на помост, вскинул руки, но возмущенные горожане не дали сказать ему ни слова.
– Не признаешь ты обычаи наши, Егор Заозерский, – подойдя к нему и опершись на посох, степенно произнес архиепископ Симеон. – Законы наши не признаешь, воеводам нашим подчиняться не желаешь, службу нести не хочешь. Но коли ты наших обычаев не чтишь, то и нам гость такой не нужен. Мнение веча новгородского ты слышал. Не люб ты нам, атаман. Уходи.
– Не люб, – подтвердили уважаемые купцы новгородских землячеств.
– Не люб, – поддержали их знатные новгородские бояре.
– Не люб, – еще раз повторил новгородский пастырь. – Отныне дорога на Волхов для тебя заказана, ушкуйник-князь. Нет здесь более для тебя места. Вот тебе Бог, а вот тебе порог. Уходи. До заката тебя в Новгороде быть более не должно.
Егор выступил вперед, скинул шапку и низко поклонился на все четыре стороны вопящему и машущему кулаками вечу:
– Со всей душой пришел я к тебе, люд новгородский. Добра тебе желал и достатка. Но коли не нужно от меня тебе ничего, то перечить не стану. Воля твоя, Господин Великий Новгород. Ухожу.
Вече настолько дышало к изменнику ненавистью, что только хмурые взгляды десятка ватажников, ходивших с атаманом на службу, а ныне окруживших его плотным кольцом, спасли Егора от расправы. Послышались даже призывы разорить и сжечь подворье князя Заозерского, и вроде как желающие наказать предателя нашлись – но когда толпа выхлестнула на улицы, внезапно оказалось, что большая часть недоумевающих новгородцев с угрюмым видом разошлись по делам. Возмущенных поведением единодушно проклятого гостя горожан осталось всего несколько десятков. Два или три, не более. На шумном многолюдном торгу они просто растворились в толпе, еще продолжая что-то выкрикивать – но не встречая от окружающих ничего, кроме безразличия. Погромщики от такого отношения в конце концов сникли и до княжеского подворья ни один так и не дошел.
– О приговоре новгородском все знают! – вернувшись во дворец, тут же объявил Егор. – Посему решайте сами. Кто со мной, тот со мной. Кто желает в ратях общих стоять, неволить не стану. Против совести своей идти ни к чему. Последнее это дело – совесть свою душить. Ушкуи у причалов, весла на бортах. Котомки походные на плечи – и пошли.
– Подождите, что случилось?! – наблюдая с крыльца за возникшей суетой, удивилась Елена.
– Вече новгородское атамана нашего из города изгнало, – пробегая мимо, просветил ее Линь Окунев. – Сбираемся вот. Уходим.
– А-а-а… – онемев от неожиданности, замерла княгиня. – И?
– Не бойся, тебе ничего не грозит, – на ходу поцеловав, увлек ее за собой Егор. – Однако на всякий случай боярин Александр Фоминич дружину свою поблизости, на постоялом дворе, разместил. Коли что, прикроют. На них положиться можно. А на охотников, что со мной не плывут, не надейся. Раз в трудный час отвернулись, значит, ненадежны. Пусть идут себе, куда ветром понесет.
– Так куда ты, Егор? – не поняла княгиня.
– Дней через двадцать вернусь.
– Но куда?
– Свеев бить.
– Как свеев, почему?! – вскинулась Елена. – Ты же на Москву идти должен!
– Нет, сперва свеи, – коротко мотнул головой Егор. – Москва больно кусача.
– Ты чего, не слышал меня, Егор?! – задохнулась от гнева княгиня. – Все то, что я тебе про Василия сказывала?!
– Давай потом. – Князь выдернул из сундука войлочный поддоспешник. Тонкий и плотный, он был не таким жарким, как стеганка. Для теплого лета это качество становилось куда важнее надежности.
– Нет, сейчас! – попыталась схватить его за руку жена. – Тебя изгнали! Прогнали, понимаешь?! Ну, так плюнь на своры новгородские, о себе подумай! О нас, о детях наших.
– Прости, милая. Но времени в обрез, – торопливо чмокнул ее Егор.
– Какой?.. Куда?! На Москву… – бросилась следом княгиня. – Людей верных собирай и к Московскому княжеству поворачивай! Там твое место!
– Мы на свеев, – помотал головой, уходя, супруг.
– Какие свеи?! Не смей!!! – закричала вслед Елена. – Коли не послушаешь, лучше вообще не возвращайся! Не нужен! Не пущу! Вдовой назовусь, нового князя себе найду! Честного и умного! Урод, мерзавец! Глаза бы мои тебя не видели! Можешь про меня забыть! Не нужен! Более не приходи! Убира-айся-а!!!
Она закружилась по коридору, стуча кулаками по стенам, и вдруг спохватилась:
– Господи! Да что же это я? – Княгиня стремглав кинулась по коридору, сбивая с ног последних торопящихся воинов, выскочила на крыльцо: – Егор! Егорушка!!!
Сбежала вниз, догнала мужа и повисла у него на шее, покрывая лицо поцелуями:
– Прости меня, дуру, Егорушка! Возвращайся! Возвращайся ко мне, я ждать буду! Ты береги себя, Егорушка. Мне без тебя жизни нет! Берегись…
Муж крепко обнял ее напоследок, поцеловал – и влился в хвост уходящей к Волхову угрюмой колонны ушкуйников.
Елена поднесла руку к щеке, тронула кожу, посмотрела на пальцы.
Влажные.
Оказывается, она плакала. Княгиня фыркнула, скрипнула зубами. Размеренно и с достоинством поднялась в горницу, которую отвела для ведения дел: принимать приказчиков и тиунов, писать письма, читать грамоты, сверять отчеты. Здесь еще не закончили ремонт: не был забит в щели вылезший и осыпавшийся мох, остался не заштукатуренным потолок, в углу стояли кувшины с краской для росписи. Елена задела ногой лестницу, споткнулась, чуть не упав, ободрала о стену плечо, и в ярости, схватив один из кувшинов, метнула его в плотника:
– Гад! Мерзавец! Подонок!
Мужчина увернулся, уронил киянку и шмыгнул за дверь, не дожидаясь продолжения. На стене расползалось обширное красное пятно. Елена схватила еще кувшин, шарахнула его об потолок, третий пнула ногами, четвертый растоптала, два последних в приступе бешенства швырнула в окно и потолок, забила кулаками по стене:
– Урод! Осел упрямый! Дубина безмозглая! Скотина! Баран! Ненавижу! Все кувырком! Все планы ломает! Все в мусор! Все старания!
Перекрушив все, на что хватило сил, опрокинув лестницы и перевернув стол, Елена уперлась лбом в оловянную перекладину слюдяного окна, мужественно выдержавшего удар, закрыла глаза, вскинула пальцы к вискам и стала их растирать, продолжая ругаться, но уже куда тише.
Сзади что-то тихонько заскреблось. Чуть позже послышалось осторожное покашливание:
– На кого ты так гневаешься, матушка-княгиня?
– На кого, на кого? – не оборачиваясь, ответила Милане хозяйка. – На змею подколодную, что на груди своей пригрела. На мерзавца неблагодарного. На олуха безмозглого, невесть что о себе возомнившего! Что ему ни скажу, ничего не слушает! Советам моим не внемлет, приказов прямых не исполняет, на нужды княжества своего плюет!
– Нечто можно так о муже своем, Богом даденном, сказывать? – догадалась, о ком речь, служанка.
– Ненавижу! – сжала кулаки Елена. – Видит Бог, как я его ненавижу… Кабы не любила, так и отравила бы давно. Вёха болотного в сбитень заварила бы, он бы ничего и не заметил.
– Господи, матушка, что же ты такое говоришь? – испуганно перекрестилась девушка.
– Что есть, то и говорю, – наконец-то оторвалась от окна Елена. – Я так мыслю, он только что оставил меня без княжества, а детей без наследства. Ныне у великого князя Василия слабина, да токмо долго сие продлиться не может. Коли сам не избавится, то найдется кому избавить. И тогда все… Ныне не то что закона или силы на стороне нашего княжества нету – даже я, и то оттуда съехала. Приходи и забирай. А уж желающие найдутся.
Княгиня подняла подол платья и, наклонившись, промокнула глаза от слез.
– Что же делать тогда, матушка? – забеспокоилась в свою очередь Милана.
– Ступай в город, узнай, кто тут есть самый лучший портной. Мне нужно несколько платьев. Модных, строгих и дорогих. Дабы сразу было видно, что не простолюдинка идет. – Елена тяжело вздохнула. – Коли этот глупый бессердечный чурбан, этот тупой упрямый олух так уцепился за свой проклятый Новгород, нужно выбить здесь для него хоть немного реальной власти.

Глава 5

Июня 1410 года
Або 

Город Або, с недавних пор ставший резиденцией шведских епископов, оказался даже более многолюден и богат, нежели обещал Михайло Острожец. Размерами он был если не в половину Новгорода, то уж треть оного – совершенно точно. По площади – раз в пять больше Стекольны. Правда, и укреплен куда сильнее и хитрее, нежели островная цитадель.
Егор не брезговал выглядеть убогим и нищим, а потому смог достаточно хорошо рассмотреть твердыню изнутри, с понурым видом и в рубище таская за Острожцем мешок со всякого рода скобяным товаром. Цену за петли, скобы и засовы Михайло запрашивал изрядную, а потому сторговаться нигде не мог, идя от башни к башне и от караулки к караулке.
Самым неприятным в обороне Або был, разумеется, «заман». Длинный, больше ста метров, и сильно сужающийся в конце участок дороги между первыми воротами и вторыми, и со стоящими по сторонам глухими стенами. Даже взорвав фугасом подъемный мост, нападающим придется еще довольно долго идти между стенами от башен с мостом до башни с решеткой, в то время как сверху будут валиться приготовленные для незваных гостей валуны и бревна, литься кипяток, сыпаться стрелы, сквозь решетку их будут разить копьями и… И кто еще знает, на что сподобится фантазия здешних обитателей?
Даже если пройти по заману от первых ворот до вторых и удастся – потери будут ужасающими. К тому же – массивную решетку еще фиг взорвешь, ударная волна уйдет между прутьями.
Был, однако, в защите крепости и положительный момент. Построив свой город на каменистых уступах, жители Або так до сих пор и не смогли продолбить в скальной породе защитный ров – мост от расположенных на почти четырехметровой высоте ворот опускался на пологую насыпь, поднятую над землей на полтора человеческих роста. Поэтому подступиться с северо-востока если не к воротам, то к самим стенам не представляло особого труда.
К стоящим на скалах стенам двадцатиметровой высоты. С семиэтажный дом. Лестницы к ним не приставишь – кто же по такой полезет? Подкоп тоже не прорыть – сплошной гранит.
И в воротах – заман.
– Что скажешь, княже? – поинтересовался купец, когда они закончили обход.
– Глаза боятся, руки делают, – ответил Егор. – План уже запущен, ребята в городе, кочи у причалов. Менять что-либо поздно. Теперь остается только выполнять. Завтра Або будет наш.
Вожников все-таки нашел слабое место этого мира. И было оно отнюдь не в кривых огнестрелах, неразвитой медицине или отсутствии автомобилей. Слабое место здешних обитателей оказалось в их неспешности и неорганизованности. В том, что все планы верстались с точностью плюс-минус неделя, что дела шли в зависимости от погоды и настроения, что встречи назначались с указанием разве что желаемого месяца, да и то не всегда. Да что говорить, если на нынешних часах даже минутная стрелка отсутствовала за ненадобностью!
Вымеренные, просчитанные и согласованные действия сотен людей, раскиданных в разные места, казались здесь так же невозможны, как прыгающие улитки или музицирующий на горе рак. Ничего подобного здесь никто не ожидал и готов к этому не был.
Между тем банальная склянка – песочные часы, и согласованная точка отсчета – рассвет или закат, плюс безусловное, даже слепое послушание ватажников, поставленных во главе ударных сотен, позволяли Егору творить настоящие чудеса…

Июля 1410 года
Новгород 

Именитый новгородский купец Данила Ковригин сидел в жердяной сторожке возле причалов и, весело мурлыча что-то себе под нос, сносил в общий список, на отдельный лист рыхлой коричневой бумаги, цифры из толстых прошнурованных книг, зажатых между массивными резными деревянными обложками. Не красоты ради, а чтобы не трепались при перевозке с места на место и чтобы страницы не коробились.
Минувший год выдался донельзя удачным. Просто на загляденье. Самым добрым и приятным своей нежданностью событием стал набег хана Едигея на Низовскую землю. Татары зело обильно потравили хлебные поля и огороды, разорили ловы и амбары, угнали стада, разметали людишек с привычных мест, от обжитых промыслов. Посему с урожаем, с мясом и птицей на Руси было о прошлом годе тяжко. Прямо скажем – голодно. Ан струги ковригинские тут как тут: рыбка соленая, рыбка вяленая, рыбка копченая, рыбка мороженая. Давай деньгу – будешь сыт.
Голод – не тетка: растрясли низовские по зиме свои кубышечки, потекло серебро в мошну купеческую полноводными ручьями.
Ханы ныне меж собой в Орде грызутся, старшинством и саблями меряются. Им от сего никакого проку, ан купцу Даниле опять же лишнее серебро. Прииски соляные, что на Горьком море крымском, что в Баскунчаке Астраханском, в запустение пришли. Трудно тамошним приискам без рачительного хозяина. Работники мрут быстро, новые рабы постоянно надобны, воины для охраны, приказчики преданные. Но татарам ныне не до приисков, заняты они. Власть делят.
А как людишкам без соли?
И опять побежали струги вниз по Волге и Дону – в места, куда раньше и не хаживали, ибо своего товара с избытком хватало, в иных же местах цена вверх поползла. Ненамного, по три деньги на пуд – ан курочка по зернышку клюет и сыта бывает.
Кабы не варяги русские, что тоже соль ушкуями во все края рассылают, цена бы еще выше прыгнула. Постоянно норовят сладкий кусок из-под носа увести!
«Вот бы было хорошо, коли бы великий князь Василий очередной поход супротив Новгорода затеял, – мечтательно зажмурился купец. – Порубежье бы южное разорять начал. Руса город богатый и аккурат на его пути находится. Побил бы Василий варягов, разогнал по лесам окрестным от доходных родников – как бы это было славно! Тут уж не деньгу с пуда, тут полновесный рубль накинуть можно будет. В Орде ныне замятня, прииск соляной на Баскунчаке восстанавливать некому. Хорошо-о-о…»
Услышав шаги, он приоткрыл глаза, увидел хорошо одетую женщину и невольно приосанился, хотя и не вставая с кресла. Настроение у него было благостное, радужное. Данила даже не рассердился, что его потревожили в потаенном месте, куда он удалялся, чтобы спокойно вести трудные счетные дела: подальше от домашней суеты, от кричащих детей, вечно что-то выпрашивающей жены, от приказчиков, стряпух, юродивых, постоянно шлявшихся Христа ради вокруг его недавно сложенных каменных палат, норовя пробраться в обеденную залу. А еще лучше – к нему самому и выпросить серебряную монетку. А лучше – две. А еще лучше – горсть. А еще лучше – злата…
Ненасытное отродье! Ему на солеварнях постоянно людей не хватает, хоть плачь, а эти дармоеды жалуются, что есть нечего.
А работать не пробовали?!
– Вроде как богатейший купец, в совет городской входишь, торг по всему свету ведешь… – Гостья ковырнула ногтем стену, сдирая кору с одной из жердей. – А дела свои в сарае справляешь.
– Лето… – Лицо купца расползлось в широкой улыбке. – Ветерок продувает, птички поют, листья шелестят, вода журчит. Хорошо… В палатах же каменных ровно как в склепе. Не люблю.
– Птички – это хорошо, – согласилась гостья. – Ты меня знаешь, купец?
– Конечно, знаю, – кивнул он. – Ты жена изгнанного ватажника. За мужа пришла просить?
– Нечто ты полагаешь, мой муж, князь Заозерский, нуждается в заступничестве? В чьей-то милости? – вскинула брови женщина. – Ты хоть знаешь, где находится наше княжество, купец?
– А где? – вальяжно поинтересовался Данила.
Тут вдруг в его голове оглушительно щелкнуло: «Славянский волок!!!» Тот самый торговый путь, по которому его струги уходят с солью и рыбой в Низовскую землю! Девять из десяти его стругов протаскивают каждое лето аккурат мимо Кубенского озера.
– Да ты присаживайся, матушка-княгиня, в ногах правды нет, – забеспокоился купец. С опозданием сообразил, что в сторожке стоят только грубые лавки, вскочил с кресла и проволок его вокруг стола, повернув к женщине. Однако гостья не села, глядя на него с легкой снисходительностью.
– Княжество моего мужа там, куда ступила его нога, – заявила она. – Вот приплыл он в Жукотин, и стал Жукотин его городом. Приплыл в Стекольну, и стала Стекольна его городом. Приплыл в Холмогоры, так теперь на него там каждая собака чуть не молится. Стараниями мужа моего, князя Егора, в Холмогорах ныне самый последний золотарь – и тот в графском плаще щеголяет, а нурманы со свеями и носа в море Белое не кажут. За то в двинских и поморских землях князю Заозерскому почет и уважение, любовь огромная от люда простого. Да и ратники тамошние его страсть как жалуют. Вона, несколько сотен охотников лихих намедни пришло в его ватагу записываться. Аккурат оттуда, с моря Белого. Кстати, я слышала, у тебя там дела имеются? – Елена сделала длинную паузу и ласково спросила: – Ты уже похвастался тем, как вы моего мужа с громким шельмованием изгоняли из Господина Великого Новгорода?
У Данилы Ковригина резко и остро засосало в животе. Его воображение так ярко и подробно нарисовало полыхающие в Поморье его солеварни и ловы, разоренные амбары, порубленные струги, словно он увидел все это собственными глазами.
– Так то же не я, то вече новгородское, – не без труда выдавил из себя купец. – Я же к князю Егору Заозерскому со всей любовью и преданностью отношусь. У меня ведь там, в Поморье, свеи проклятущие три солеварни несколько лет тому разорили. Князь же Егор Заозерский сквитался, за что ему поклон от меня низкий… И от людишек моих. Коли вдруг нужда какая возникнет, так я к нему со всею душою… Ну, там, а коли вдруг… Амбарами моими, причалами пусть пользуется, только рад услужить. Отдохнуть пожелает – любое мое подворье тамошнее завсегда в его распоряжении. Невозбранно… Иная же нужда возникнет… В совете там заступиться, со снаряжением подсобить – так завсегда… Друг ваш преданный!
– Да я и не сомневалась, что на дружбу и преданность твою мы с Егором завсегда положиться можем. – На лице княгини не дрогнул ни единый мускул. – Я всего лишь за советом к тебе заглянуть решила. Сад я у себя возле дома делаю, желаю рыбок ярких в прудики пустить. Есть такие забавные: цвета золота и с хвостами длинными и мягкими, ровно вуаль. Не знаешь, где бы таких можно раздобыть?
– Поймаем! – не моргнув глазом, поклялся купец. – Поймаем и доставим. Не сумлевайся.
– А, хорошо. Тогда я буду ждать.
– Мужу от меня поклон низкий передай. Поклон и благодарность огромную. Завсегда его сторонник преданный!
– Не беспокойся, Данила, – кивнула Елена. – Все в точности передам.

А через три дня ей удалось добиться встречи и с самим архиепископом. На эту встречу княгиня оделась во все черное, словно пребывала в трауре. Для большего контраста в руках она держала белый платок и оторочку на войлочной душегрейке тоже велела сделать из белоснежного песца.
Душегрейка оказалась очень полезной идеей – в каменных и толстостенных палатах было зябко даже в знойный июнь. Отец Симеон тоже предпочел шерстяную рясу сутану и войлочную тафью. Скромные, серые, без всяких украшений. Единственной драгоценностью в его одежде был крест. Даже персты новгородского пастыря, на диво, не украшали никакие самоцветы.
– Здравствуй, дочь моя, – протянул ей руку для поцелуя священник, восседавший на кресле, более похожем на трон. – Что за нужда привела тебя в мой дом?
Лицемер! Можно подумать, это не он объявил в глаза Егору приговор новгородского веча и потребовал покинуть пределы Новгорода. Или что он не знал, кто стоит перед ним, понурив голову и испуганно теребя платок.
Однако вслух ничего этого Елена, конечно же, не сказала. Начинать разговор с оскорбления – далеко не лучший путь к взаимопониманию.
– Я пришла к тебе с просьбой, отче.
– Да, я слушаю, дитя мое, – улыбнулся архиепископ.
– Моему мужу нужен наставник, отче. Человек мудрый, образованный и не боящийся принять на себя все тяготы власти.
– Вот как? – Пальцы отца Симеона потянулись к тяжелому нагрудному кресту, погладили торс распятого на нем богочеловека. Новгородский пастырь явно ожидал от посетительницы совсем другого.
– Да, отче, – вновь затеребила платок княгиня. – Князь Заозерский – преданный христианин, постоянно посещает церковь, но он совершенно не знаком с основами веры. Он несет в земли безбожные меч, но не крест, не открывает глаз освобожденных рабов на причины своей неодолимой силы, не стучится в их сердца, не строит новых храмов.
– Это такая трудность? – погладил бороду архиепископ.
– Меня терзает совесть, отче. Пред силой ратной князя Заозерского не способна устоять ни одна крепость и ни одно войско. Однако победы приумножают лишь богатства его, но не увеличивают паствы Христовой, не ведут истинную веру к расширению и процветанию на грешной земле. Оттого и тревожно душе его, отец Симеон.
– Ты преувеличиваешь величие своего мужа, княгиня Елена, – предпочел вспомнить имя просительницы новгородский пастырь. – Ведомо мне, что набег на Жукотин, в коем он принимал участие, пусть и закончился победой, однако же муж твой после сего предприятия оказался ордынским рабом.
– Мой достойный супруг искал меня, отче. Подлый дядюшка Нифонт обманом спровадил меня в Орду, дабы узурпировать княжеский стол моих предков. Год назад и я, и мой муж были татарскими рабами, а Нифонт торжествовал, называясь во всех грамотах князем Заозерским. Но мой достойный супруг все же смог меня найти… И где спустя месяц был подлый Нифонтишка, а кто стал заозерским князем?
– Ты так легко, без стеснения рассказываешь о своем рабстве, дщерь княжеская… – удивился архиепископ.
– Если кто-то сомневается в моей девичьей чести и в чистоте рода князей Заозерских, который я скоро продолжу, то пять тысяч преданных мечей, что состоят под рукой моего мужа, всегда готовы продолжить беседу, – сверкнул холодной сталью взгляд княгини, и пастырь поспешил сменить тему:
– К сожалению, дорогое дитя, вече изгнало твоего мужа из Новгорода. Если он вернется, его ждет темница и суд, а все его имущество будет конфисковано, – развел руками архиепископ.
– Победителей не судят, отче. – Елена уже не мяла жалобно свой платок, а небрежно им поигрывала, чтобы занять руки. – Когда князь Заозерский вернется с богатой добычей, оставшиеся здесь воины будут очень, очень сильно разочарованы в том, что не смогут принять участие в дележе серебра. Не думаю, что у них появится желание вступить в кровавую сечу с преданными атаману ватажниками ради его пленения и пополнения городской казны. Скорее им захочется найти зачинщика приговора, оставившего их без достойного воеводы и с пустыми карманами.
– Такова была воля народная! – забеспокоился архиепископ. – По обычаям Господина Великого Новгорода все обитатели нашего города чтят решение веча и безропотно исполняют его. И купечество, и бояре, и даже я, верный слуга церкви и Господа нашего Иисуса Христа.
– Но ведь кто-то же крикнул «Долой!», святой отец? – Княгиня запихала платок в рукав. – Я очень старалась вызнать, что это был за проходимец, но никто его и в глаза не видывал. Люд уличный, как ты сам ведаешь, по зову мужа моего хоть сейчас готов за дреколье взяться. Бояре уверяют, что на вече по случайности не попали, ибо на службе церковной слишком далеко оказались. Новый храм Прокопия на Подоле срубили, и он как раз в тот час освящался. Купцы новгородские сказывают, что преданы мужу моему всей душой, единодушно предлагая бескорыстную помощь во всех его начинаниях, и уверяют, что в повышении пошлин для новгородских стругов на Кубенском волоке, что идет возле моего княжества, нет никакой необходимости. И кто мысль сию с изгнанием подал, так никто и не ведает…
– Вот продаж… – Архиепископ, вскочив, едва не высказал вслух свое мнение о подлых торгашах, готовых ради мошны предать собственную мать, но вовремя сдержался. – Я возмущен! Не иначе это были происки свейские! Войны с Новгородом король Эрик опасается, вот лазутчиков и прислал на вече за него покричать. Как же народ наш на уловку сию поддался, не понимаю?
– Все это дела светские, отче, – улыбнулась княгине. – Тебе, служителю Божьему, беспокоиться о них ни к чему. Изменщика мы найдем. Найдем и накажем. Меня же, как я сказывала, духовное смятение князя Заозерского тревожит. Как ты, мыслю, знаешь, подлый Нифонтик от гнева нашего под юбку Софьи Витовтовны спрятался, княгини великой. Посему обратиться к митрополиту Киприану за ниспосланием духовника, достойного для мужа моего, мне невмочно. Не о Боге Киприан печется в служении своем, а о защите интересов московских. Нам же мирские его интересы чужды. Найти желаю духовника, от Церкви киприановской независимого, чистого помыслами и верой своей. Дабы князя Егора Заозерского в помыслах его наставлял, а храмы и общины в землях, от нехристей освобожденных, под свою опеку брал. Что до окриков киприановских, то меч мужа моего оградит духовника от любых попреков московских, за то я ручаюсь точно.
Архиепископ Симеон, пройдя мимо посетительницы, остановился у распахнутого на двор новгородского кремля окна. Он был неглуп, многоопытен и богат прожитыми летами. Он отлично понимал, что его покупают. Весьма прямолинейно и даже с некоторой вульгарностью. Однако цена предложенная была высока: избавление от опеки московского патриархата, а также расширение владений его епархии из нынешних границ Новгородской республики и до тех пределов, куда только сможет дотянуться меч заозерского князя. Плюс, конечно же, богатые вклады победителя в монастыри и церкви епархии. Большая добыча – большие вклады.
С одной стороны, отец Симеон не был так уж уверен в великих воинских талантах заезжего ватажника. С другой – а чем он рисковал? Ну, провалятся походы князя Заозерского, заловят его рати иноземные и посадят на кол на потеху тамошней публике, что тогда? Архиепископ останется с тем, что у него есть, да плюс дары щедрые от сгинувшего ватажника. Если ушкуйник-князь продержится хоть несколько лет, славу свою победами поддерживая, – приобретения новгородской Церкви окажутся поистине огромны. К тому же излишне деятельная баба духовника мужу все едино найдет, тут можно не сомневаться. И если ватажник окажется успешен и славен… Вот только влиятельного конкурента в собственной епархии Симеону и не хватает!
– Разделяю твои тревоги и чаяния, возлюбленная дочь моя, – повернулся к гостье архиепископ, оглаживая тяжелое нагрудное распятие, – и готов помочь всеми силами. Но нелегко так, сразу, назвать самых достойных из служителей божиих, посвятивших себя имени Христову. Мне нужно поразмыслить над твоей просьбой. Пока же, по возвращении из похода, присылай мужа своего ко мне. Я приму его причастие и найду путь для успокоения духовных терзаний. Сердце и двери мои открыты для каждого. Бог есть любовь, и даже грозное вече не способно запретить мне любить ближнего своего, кем бы он ни был.

Никифора Ратибора она застала дома. Заслышав о приходе княгини, хозяин пригласил ее в залу, к столу, где с семьей заканчивал обед севрюжьей ушицей.
– Прошу отведать чем Бог послал, гостья дорогая, – широко развел руки хлебосольный купец. – Гость такой знатный – честь для нашего дома. Уж не побрезгуй!
– Никифор, ты чего? – осадила слегка хмельного супруга Филона, такая же розовощекая и плечистая, как и он сам. Кокошник на купчихе был покрыт жемчугами, сарафан крашен пурпуром, персты сияли самоцветами, и ничем себя ниже княгини она не считала.
– Благодарствую, я сыта, – покачала головой Елена, досадуя, что зашла так не вовремя. Сесть за стол ниже любого из присутствующих она не могла по знатности, а место во главе было занято. Стоять же перед простолюдинами ей тоже было не с руки.
– Мыслю, пугать меня ты пришла? – поинтересовался купец. – Скажешь, весь торг мой поломать можешь? Наслышан я, с какими разговорами ты по Новгороду расхаживаешь.
– Поломать не поломаю, но испортить смогу изрядно… Не стану мешать вашему застолью… – Елена направилась к двери, спасаясь из неприятного положения.
– Постой, княгиня, не торопись! – Промокнув губы и обтерев усы с бородой белой тряпицей, Никифор поднялся, поспешил следом. – Не покидай дом мой так быстро, дай хоть слово молвить!
– Что за слово? – развернулась уже в коридоре Елена. Здесь, в проходе, стоять напротив стоящего, а не сидящего купца ее гордость уже позволяла.
– Княжество твое Заозерское, – запыхавшись, выпалил купец, – оно ведь не на волоке Славянском. Оно рядом.
– Рядом, – согласно кивнула княгиня. – И живем мы с соседями своими в мире и согласии. Славу и страсть к походам ратным мужа моего ты знаешь, Никифор. Как мыслишь, коли он ласково попросит князя Дмитрия Васильевича для ладей новгородских пошлину впятеро поднять, а иным проход и вовсе запретить, откажет тот мужу моему в сей малости, али рассориться с князем Заозерским предпочтет?
– Не откажет, – даже не усомнился купеческий староста. – Дмитрий Васильевич ссориться с известным атаманом не рискнет. Не нравится нашему товариществу опасность повышения пошлин, тут ты права. Причалы, амбары на Воже-озере нам тоже зело на пользу пойдут, и здесь твоя правда. Сохранность товара от разора словом и мечом княжеским купечеству нашему тоже зело приятственны. Да токмо и ты нас пойми, княгиня Елена Заозерская. Торг у нас с союзом Ганзейским давний и хорошо налаженный, прибыльный донельзя. Муж же твой расчехвостил факторию их свейскую в хвост и в гриву. И ныне, полагаю, опять тем же занимается. Не можем мы открыто слово доброе о нем сказать, ну хоть ты нас режь! Убыток от тех слов больно великий выйдет.
Елена молчала, с интересом ожидая продолжения.
– С мужем твоим ссориться убыток выходит, – развел руками Ратибор, – и хвалить его – тоже убыток. Дозволь так нам порешить, княгиня. Ради торга ганзейского ругать мы твоего мужа станем в полный голос, кары всяческие сулить и выдачи немцам требовать. А ради волока Славянского крикуны наши на вече за князя Заозерского кричать станут. За вече же мы пред Ганзой не в ответе. Что с быдла возьмешь? Коли чернь ватажника не отдает, то с нас-то какой спрос? Коли совет новгородский твоего мужа повязать потребует али вече вдруг умом тронется и на поводу у ганзейцев пойдет, то ни един ратник из ватаг наших или воинов судовых супротив мужа твоего не выступит, в том тебе мое слово. Своих же силеночек у города почитай что и нет.
– Купечество желает отсидеться в стороне? – уточнила Елена.
– Филона, сбитня принеси! – крикнул жене Никифор, выигрывая время для взвешенного ответа. Потом сказал: – Коли нужда какая у князя Заозерского возникнет… Людьми, серебром, ладьями, припасами мы завсегда помочь готовы. Но токмо пусть и муж твой обиды не держит, коли слово обидное кто из купцов о нем немцам скажет или прилюдно вдруг отослать из земель наших потребует. То ведь не со зла, то ведь крест у нас такой: говорить одно, делать другое, а думать третье. По делам пусть судит, а не по словам нашим. И того… ганзейцев все же пусть шибко не обижает. Ну, или пусть хоть прощения просит, коли донага по случаю раздел.
Хозяйка принесла из залы слабо парящий, резной осиновый ковш. Никифор забрал его и обеими ладонями преподнес гостье:
– Вот, княгинюшка. По зною нынешнему пряного сбитня испить самое то. Не побрезгуй из моих рук.
Елена приняла подношение, медленно выпила горячий, щекочущий яркими запахами напиток и перевернула корец, демонстрируя уважение хозяевам: в ковше не осталось ни капли.
Уговор был заключен.
Почти полмесяца она крутилась, как белка в колесе, моталась от одного влиятельного горожанина к другому. Угрожала, льстила, уговаривала, обманывала, блефовала, обещала, сулила всяческие прибыли с карами пополам… И вот теперь в Новгороде, всего две недели назад с позором изгнавшем князя Заозерского прочь, на стороне бывшей рабыни было уже одиннадцать членов совета города из пятнадцати и полное единомыслие с купеческим союзом! А значит – гарантия того, что совет не примет никаких невыгодных супружеской паре решений и что восемь из десяти находящихся на берегах Волхова воинов не станут поднимать оружие против ее мужа.
Теперь все зависело только от Егора. Либо он вернется с победой, либо…
Либо ей лучше добровольно продаться обратно в Орду – ибо неудачнице припомнят все!

Глава 6

Июля 1410 года
Або 

Яркое солнечное утро застало князя Заозерского в кустарнике на краю засеянного капустой поля. Вид у него был самый затрапезный: лапти, шерстяные колготки, отчего-то любимые на запад от Руси, простенькая, грязная и порядком драная рубаха, подпоясанная обычной веревкой. Нищий, немытый, с голодным взглядом, более всего он напоминал беглого раба, равно как и трое его сотоварищей: Линь Окунев, Рюрик Рубаха и Угрюм – мужик плечистый и низкорослый.
– Пора, – поднялся князь, хорошенько прихлебнул из бурдючка разведенного вина, после чего протянул бурдюк ватажникам.
Те тоже выпили. Не пьянства ради, а здоровья для: алкоголь убивает любую бактериальную заразу. Учитывая богатство патогенной микрофлоры, обитающей в лужах и ручьях окрест человеческого жилья, Егор предпочитал выбросить флягу, способную вызвать подозрение, но из открытых водоемов сырую воду не пить. Этот мир вообще был устроен так, что выжить в нем способен только отпетый алкоголик. За трезвенниками азартно охотились дизентерия, холера, чума и прочие вибрионы с бактериями.
Отвязав от кустов полтора десятка овец, ушкуйники деловито погнали их прутьями в сторону совсем уже близкого города.
Обитая в местах каменистых и неровных, в которых всякая пядь земли на счету, шведы использовали свое сокровище крайне экономно. В каждой низинке, ложбинке, трещине между скал, на каждом ровном промежутке был разбит большой или малый огородик, широкие наделы распахивались под хлеб – но таких было раз, два и обчелся. На скалах и уступах местные строили дома, сараи и амбары. Или точнее – складывали. Почти все окрест было сделано из камней.
– Чего-чего, а валунов здесь просто завались, – пробормотал себе под нос Егор.
В остальном пригороды были такими же, как и везде: к городу с равнины подступали ремесленные и крестьянские слободы, ничем не защищенные – но и построенные небрежно. Чтобы не жалеть, если в случае осады вороги пожгут и развалят.
На бредущих по дороге ватажников никто внимания не обращал. Нищие и тощие, грязные голодные рабы гонят в город на продажу отару грязных и тощих, голодных овец. На что тут смотреть? Был бы хозяин – можно хоть словом перекинуться. А рабы никому не интересны.
Егор очень надеялся, что точно так же не интересны будут и воняющие рыбой грузчики с кочей, выгружающие свой свежий, но все равно пахучий товар и возящие его на тачках в город, в подпол на ледник местного перекупщика. Русских купцов, как обычно, на торг не пустили – однако жадный бюргер не только забрал по дешевке весь товар, но и не удержался от дармовщины, позволил чужакам разгрузить все самим, поручившись за них караульным. Ведь свеи, проявляя явно излишнюю осторожность, старались незнакомцев не впускать в город вообще.
Ткани, в отличие от людей, подозрения не вызывали. Поэтому еще позавчера на арендованный у городского рынка склад немецкие торговцы выгрузили тринадцать тюков индийского сукна. Хозяин должен был приехать и распорядиться товаром примерно через неделю, а зашитые в сукне добровольцы – вылезти еще вчера. Вылезти, привести себя в порядок, подготовиться к выходу – чтобы именно сейчас, будучи одетыми на немецкий манер, прогуливаться в сторону первых ворот, не вызывая подозрений.
Лазутчиков было мало – зато они знали туземный язык, манеры и бывали в ганзейских портах по купеческим делам. Большего числа подходящих под требования конспирации воинов средь ватаги просто не нашлось.
Перед подъемным мостом случился затор. В город хотели попасть слишком много крестьян с загруженными капустой возками. Егор с беспокойством посмотрел назад. Если в самом Або все должно было начаться по команде, то с основными силами, высаженными в нескольких верстах на восток и крадущимися через лес, у него не имелось никакой связи. Тамошние ушкуйники следили за «склянкой». Если по глупой случайности начнут нападение до того, как диверсанты проникнут в город, – поднимется тревога, стражи набежит слишком много. И все пойдет прахом. Между тем оговоренный час как раз приближался.
В воротах громко споривший со стражей крестьянин, в отчаянии махнув рукой, повернул назад. Все зашевелились, стали расступаться, раскатывать возки, с руганью пропуская встречную телегу. Но зато потом все двинулось быстро. Караульные смотрели на крестьянина, на его груз, после чего махали рукой и оценивали на глазок следующего.
Рабы с отарой интереса не вызвали. Овцы как овцы – что мохнатые, что двуногие. Мужчины почти голые – сразу видно, что оружия нет. В этаком тряпье даже ножа не спрятать. Пошлину же за вход на внутренних воротах собирают, не их забота.
Пройдя заман до самого конца, Егор даже заулыбался. Теперь пусть даже сам сатана придет шведам на помощь, их уже ничто не спасет. Его глаз оценивал башни внутренних ворот, размеры поднятой решетки.
На свою безопасность святые отцы и богатые горожане не пожалели ничего: решетка была склепана целиком из толстых, с руку, железных прутьев. Такую ни прорубить, ни сломать, ни выбить не получится. А чтобы нападающие не подняли – наверху должен иметься стопор. И наверняка – такой же монументальный.
Внизу у одной из башен была открыта дверь. Перед ней маячил один – всего один!!! – стражник. Еще трое опирались на копья возле клоунского вида субъекта: в сиреневых чулках, уходящих в похожие на шарики полосатые пуфы, коротеньком бархатном плаще, не достающем даже до ягодиц, и в коричневом колете с разрезными рукавами. В разрезы проглядывала синяя шелковая подкладка. У ног щеголя стояло ведро с прорезью – как в копилке. Входящие смиренно бросали туда мелкие монетки. То есть молодец с тонкими усиками находился здесь на работе.
Как охранялась вторая башня, Егор не видел. Скорее всего – так же безобразно. Но это уже была забота рыбарей.
Щеголь что-то требовательно сказал на своем тарабарском языке – Егор указал пальцем назад, проходя мимо него. Вот и все: стража оказалась на расстоянии вытянутой руки.
Позади послышались крики, караульные повернули головы туда…
Прямой в челюсть! Хук!
Два удара – два нокаута.
Третий караульный успел только повернуть к нему лицо – и еще один удар отправил его отдыхать до лучших… а вернее – худших времен.
– А-а-а! – Стражник от башни, как полный кретин, опустил копье и ринулся на помощь товарищам.
Егор притворился, что ничего не видит, полунаклонился над одним из нокаутированных караульных, выдергивая меч из его ножен. А когда воин оказался совсем рядом, резко выпрямился, перехватил копье, рванул к себе, вынуждая бедолагу качнуться вперед, и тут же встретил прямым в челюсть.
– Чистая победа, – похвалил себя Егор, перешагивая бесчувственное тело, и, забежав в распахнутую дверь башни, помчался наверх по идущей вдоль стены винтовой лестнице.
– Ба-анза-ай!!! – закричали ватажники позади, подавая условный сигнал. Не то чтобы Егор сильно любил самураев и хотел быть на них похожим – просто он был уверен, что ничего подобного даже по случайности не брякнет никто посторонний.
Быстро поднимаясь, князь заглянул на второй ярус, встретился глазами с каким-то человеком, тут же ткнул клинком ему под подбородок, ринулся дальше, увидел чьи-то ноги площадкой выше – уколол вдоль них, посторонился, пропуская падающее тело, пробежал еще половину витка.
Требовательный голос, лицо над поручнями. Егор, подпрыгивая, попытался достать его кончиком меча – но этот швед оказался шустрее, отпрянул и, когда князь поднялся до очередного яруса, встретил его топориком. Молодой человек насилу успел отступить, одновременно прикрываясь клинком. Сталь звякнула по стали, из-за резкой отдачи сразу заныло запястье. Швед пошел на сближение, замахнулся снова. Дождавшись, когда тяжелое лезвие уже начнет падать на голову, Егор со всей силы оттолкнулся левой ногой от стены, поднырнул и, с разворотом, полоснул врага поперек спины. Закрутился, ожидая новых нападений.
Но здесь остались только шестерни, рычаги и вороты, туго обмотанные пеньковым канатом. И больше никого живого.
– Оп-па! Кажется, я попал как раз туда, куда нужно! – Егор споткнулся об открытый бочонок с салом, чертыхнулся. Прихрамывая, подбежал к лоснящемуся от жира внутреннему окну. Решетка была здесь – лежала краем на толстом железном ломике, просунутом между камнями. Похоже, это и был стопор, который должен запирать препятствие в опущенном положении. Он же удерживал решетку и в поднятом. Все, что требовалось от ватажников, – это не позволить его выдернуть.
Князь перерубил идущий от ворота канат – теперь стопор придавила тяжесть решетки, – для гарантии несколько раз резанул огромную деревянную бобину поперек волокон, превращая пеньковый трос в груду обрывков, воткнул меч в пол, наклонился над мертвецом, раскрыл его поясную сумку. Нашел огниво – в этом мире его носил практически каждый – и побежал вниз.
– Атаман! Они рубят дверь! – закричали с первого этажа его сотоварищи.
– Ч-черт! – Егор затормозил, где оказался, прицелился к одному из опорных столбов, удерживающих верхний ярус, стал быстро работать клинком, расщепляя и разлохмачивая его края. Огляделся, увидел пустой бочонок, выбил донышко, расщепил клинком на тонкие дощечки. Опустился на колено, высек искру в трут, раздул, сунул бересту, раздул сильнее.
– Она трещит, атаман!
– Держите их!!! – рявкнул Егор, пристраивая растопку меж растопыренных щепок, торчащих внизу столба, быстро обложил ее досками и побежал вниз.
Дверь – даром что сбита из теса толщиной в ладонь, – вся пошла трещинами, лезвия топоров, крошащих древесину, уже просовывались внутрь. Никаких шансов у защитников не оставалось – крепостные башни не предназначены для обороны от внутреннего врага. А для открытой схватки ватажников было слишком мало.
– Копья у караульных взяли? Отступаем!
Они забежали выше ярусом, затаились над лестницей.
Вскоре громкий треск сообщил, что дверь сдалась. Послышался топот – но едва первые шлемы показались над полом, ватажники что есть силы ударили вниз копьями. Кто-то закричал, кто-то покатился вниз, остальные свеи отпрянули.
– Они, видать, думали, что тут никого нет, – весело фыркнул Рубаха. – Вот и схлопотали!
– Эх, гранату бы туда кинуть, – тоскливо выдохнул Егор.
Но гранат у них не было, а свеи поднимались снова, на этот раз прикрываясь щитами. Ватажники нанесли несколько ударов – естественно, бесполезных, отступили выше.
Здесь огонь, снизу доверху опоясав опорный столб, уже вовсю лизал потолок, выхлестывая вверх по лестнице длинными алыми языками. Сухое как порох дерево занималось с такой стремительностью, словно на него плеснули бензином.
– За мной! – крикнул Егор, побежал выше, прямо сквозь пламя. Вскрикнул от боли, но прорвался к механизмам… И совершенно напрасно. Здесь было горячо, как на сковороде, дым ел глаза, а огонь сквозь щели в полу подкрадывался к воротам, бегая тут и там высокими желтыми чертенятами. – А-а-а!
Заметавшись от боли, он кинулся к какому-то просвету, сунулся в него – и вывалился на крепостную стену, что шла как раз над заманом. Застонал от благословенной прохлады.
– Господи Иисусе, благодарю тебя за спасение! – искренне перекрестился Вожников.
– А-а-а!!! – Из бойницы над головой вывалился Линь, запрыгал на месте, охлопывая себя ладонями. У него дымились штаны, рубаха тлела по подолу и рукавам, на вороте несколько мгновений поплясал, но все же погас, обратившись в черную струйку, маленький огонек. – Боженька родимый, неужели я жив?
– Остальные где? – спросил Егор.
– Не ведаю, атаман, – ватажник перевел дух. – Кто-то один мимо меня выше побежал, а кто-то огня побоялся, внизу остался. Разве в пожаре-то разглядишь?
Князь наконец-то смог осмотреться, оценивая ситуацию. К городу со всех ног бежали ушкуйники. По наказу атамана они таились сколько получилось, подкрадываясь незаметными как можно ближе. И вот теперь мчались, спеша воспользоваться успехом своих товарищей. Бежать им оставалось около версты. Четверть часа, не более. Под ногами Вожникова – в замане, на мосту, перед мостом – бушевала паника, в давке телеги и люди уже начали падать с насыпи. Вестимо, селяне слишком поздно заметили врагов, а когда поняли, что оказались в гуще войны, – ринулись под защиту стен. А здесь – сеча за башни, перекрывшая им путь. Есть отчего впасть в истерику.
Заманная башня за спиной Егора лихо разгоралась, вторая, что напротив, тоже дымила вовсю. Значит, рыбари свое поручение выполнили не хуже атамана.
Над подъемным мостом пламя вырывалось из бойниц внутренней башни, по сторонам от нее на стене хорошо одетые горожане зло рубились с солдатами в кольчугах и шлемах. Наверное, пожар выгнал ряженых «немцев» на стену – точно так же, как и князя с Линем.
Однако вторая башня стояла целой и невредимой. Неужели свеи ее отбили?
– Окунев, рысью за мной… – выдохнул Егор и побежал по стене, виляя между валунами и бревнами, сложенными здесь на случай обороны.
Разумеется, выход из башни на стену запирался толстой прочной дверью. Егор приложил к ней ухо:
– Там тихо… Значит, и вправду отбились. Ну-ка, Линь, помогай!
Они подхватили тяжелое сучковатое бревно, разбежались, врезали по створке. Та крякнула, чуть покосилась, но устояла.
– Еще раз!
Они разбежались и ударили в дверь снова.
– Может, не надо, атаман? – вдруг сказал Линь. – У нас и мечей-то нет!
Когда Вожников потерял свой меч, он даже и не помнил. Наверное, пока метался в пожаре.
– А у нас их с самого начала и не было! – выкрикнул Егор. – Давай!
После третьего удара дверь выпала, а бревно застряло в проеме. Под каменной аркой обнаружился седой воин в кожаном доспехе с нашитыми на груди пластинками. Он помотал головой, сделал шаг вперед, вскинул меч и… Никого не достал. Бревно, мешая ватажникам войти, одновременно не позволяло защитнику их заколоть. Скандинав просто не дотягивался.
– Ну, и что ты будешь делать? – развел руками повеселевший князь.
Свей оказался азартным, полез через сучковатую деревяху, не сводя с Егора глаз.
– Атаман, берегись!!!
Вожников отпрянул в сторону, и Линь, разогнавшись, метнул от груди вперед тяжеленный валун. Воин, увидев опасность, отклонил голову от удара – и камень упал ему на сжимающую меч руку. Несчастный закричал от боли – но Егор подхватил с пола выпавший клинок и быстрым взмахом отсек седую голову от страдающего тела.
– Дай сюда! – Линь выдернул из ножен врага кинжал, покрутил в руках, с досадой выдохнул: – Короткий!
Егор, перевалившись через бревно и тело свея, пробрался наконец в башню, перебежал через боевую площадку, выглянул:
– Проклятие! Они поднимают мост!
В замане по-прежнему была давка, на мосту вопили люди – но подъемная секция медленно ползла вверх. Князь понимал свеев: ушкуйники были уже совсем близко, их отделяла от ворот всего пара сотен метров. Посему лучше было пожертвовать костями нескольких крестьян, нежели сдавать врагу весь город.
Мост поднимался, и при этом было видно, что левая цепь провисает все сильнее. Его тянул только один ворот. И именно из той башни, в которой находились двое ватажников.
– Их не может быть много. – Егор покрутил головой, увидел на полу щит, подобрал. – Мирное время, обычная стража. Всего несколько человек. Айда к ним?
Здесь лестница шла вверх точно так же, как и в заманной башне – спиралью вдоль стены. Вожников забросил щит за спину, побежал по ступеням. Предчувствие его не обмануло – затаившийся стражник, едва голова Егора показалась над полом, ударил вниз копьем. Щит даже хрустнул, но не раскололся. Ватажник рванулся вперед и выскочил на ярус с механизмами, разворачиваясь к врагу. Краем глаза он увидел ворот, рычаги которого, пыхтя и обливаясь потом, крутили три человека. Своему товарищу они на помощь не пришли – поднять мост было важнее.
Свей, одетый в обычный кафтан и шапку пирожком, однако с длинным мечом, издал грозный рык, ринулся вперед, с широкого горизонтального замаха попытался снести атаману голову – Егор же просто присел и что есть силы ударил щитом вперед, окантовкой в голень.
Громкий хруст, крик боли – и храбрец покатился по полу, держась руками за сломанную ногу. Атаман, метнувшись к блоку у окна, сгоряча попытался с ходу перерубить уходящую от подъемного механизма наружу веревку, но та только звякнула в ответ. Вожников совсем забыл, что это цепь. Защитники города перекинулись несколькими словами, отпустили, наконец, рычаги ворота. Один поднял с пола топор, двое обнажили тонкие короткие мечи. Похоже, это были даже не воины. Ремесленники, зачем-то вызванные к сложной по нынешним временам технике. Гарантийное обслуживание?
– Линь, ты где? – окликнул товарища Егор. – Нам достаточно убить хотя бы одного. Ворот, похоже, слишком тяжел. Двое уже не справляются.
– Всех троих придется резать, атаман, – заявил ватажник. – Иначе они не дадут опустить мост на место. Обожди чуток, я за пикой к стене сбегаю.
Один из свеев рявкнул, все трое ринулись вперед, на Егора. Он вскинул щит, закрываясь сразу от меча и топора, второй клинок отмахнул своим – однако от сильного толчка не устоял на месте, опрокинулся на спину. Над лицом блеснул наконечник – копье вошло в тело свея чуть выше шеи, кровь густой струей хлынула Вожникову на лицо, ослепляя и заливая рот. Опасаясь неожиданного удара, атаман торопливо откатился в сторону, вскочил, отер рукавом глаза. Едва поднял веки – увидел летящий в лицо топор, резко присел. Топор улетел за спину и, судя по звуку, воткнулся в пол, свей же навалился сверху. Атаман вогнал меч ему в живот, отпихнул в сторону, встал.
Последний из горожан наседал на Линя, лихорадочно рубя вместо того, чтобы один раз уколоть. Ватажник успешно закрывался выставленным горизонтально копьем. Егор поспешил на помощь. Свей, почувствовав за спиной врага, развернулся, отступил, прижимаясь к стене… И тут под оглушительный грохот башню тряхнуло так, что она закачалась, а весь ярус наполнился каменной пылью. Ватажники кинулись к бойницам.
В конце замана, на месте внешней башни, теперь висело густое белое облако, с небес сыпались камни, горящие палки, обрывки тел и какая-то труха. Внешняя стена крепости медленно, словно лениво, зубец за зубцом вываливалась наружу.
– Ты пушки в башне видел? – отерев лицо, спросил Егор.
– Нет, атаман.
– Странно. Но порох они, похоже, хранили все-таки там. Вниз огонь спускался медленно, но когда дотянулся… Вот и шарахнуло.
– Ага.
– Повезло. Просто повезло, – с обидой сказал Егор. – Теперь, получается, не на меч мы город взяли, а так, на дурняка.
– Такого дурняка не бывает, атаман, – не согласился Линь. – Эвон, сколько народу ради него полегло. Все-таки на меч.
Схватка за ворот от подъемного моста потеряла всякий смысл: в стене Або зияла брешь почти в триста шагов длиной. Ушкуйники уже лезли через нее в город, шагая прямо по оглушенным крестьянам и караульным. Линь с атаманом подобрали мечи, топор и мимо плачущего свея отправились по лестнице обратно вниз.

Егор не просто так упорно распускал слух, что собирается воевать Упсалу. Ведь после минувшего набега с разорением пушечного раската и вывозом огневого припаса это казалось вполне естественным: крепость изрядно выгорела, пушечной батарее стрелять нечем, перекрывающий фарватер мост разрушен, путь разведан. Лазутчиков в Новгороде было полно – все купцы шведские и половина ганзейских. Королю наверняка все давно донесли. А потому атаман был уверен, что главные силы шведов находятся именно там, возле столицы. Готовят ее к обороне, пополняют запасы в крепости Стокгольма, собирают флот, ремонтируют мосты.
Что до Або – то правильной его осады никто не вел: войска не приводил, лагеря не ставил, стенобитных машин и башен не строил. Вчера еще никого и близко не было – а сегодня захватчики уже внутри. Все это означало, что известие о появлении русских у города доползет до Упсалы только через два дня, еще день король станет собирать подручные войска и направлять их в помощь подданным, мобилизовать транспортники. Еще два дня они будут грузиться, добираться, высаживаться, двигаться ускоренным маршем до города… В общем, подкрепление противника могло появиться здесь не раньше, чем через пять дней. Учитывая предыдущий опыт, когда шведы нежданно оказывались куда более резвыми и ловкими, нежели предполагалось, князь Заозерский ограничил срок разорения Або тремя сутками.
Однако в сложившихся условиях три дня – это целая вечность. Вполне достаточно, чтобы вместо лихого наскока, когда тати врываются в дом, хватают все, что на виду, бьют хозяину в морду, обрывают серьги с ушей его жены и тут же улепетывают, – организовать правильный, размеренный, можно даже сказать, научный грабеж. Это когда победители, подавив сопротивление, сперва тщательно обыскивают дома снизу доверху, опустошая наиболее простые тайники – те, которые обыватели делают на ледниках, над стропилами, сзади за печью, в щелях за балками, отчего-то считая, что посмотреть туда никто не догадается. Во время этого предварительного обыска заодно обнаруживаются девицы, детишки и иные «умники», что надеялись пересидеть опасность в тайниках или укромных углах.
Затем ушкуйники обычно со всем тщанием допрашивают хозяина и запугивают хозяйку, требуя выдать клады, заныканные на «черный день». Те, что не просто прячут с глаз долой, а замуровывают в стены, закапывают в подвалах, закладывают мостовой. То есть не держат в пределах легкой доступности.
И наконец, в качестве завершающего аккорда – в дело вступает атаман ватаги.
Князь Заозерский вошел в захваченный Або только к полудню второго дня. Не из-за лени или гордыни. Прежде всего ему нужно было отмыться и переодеться после унизительного, но столь важного для успеха маскарада. Не такое уж простое дело, когда вся одежда и верный Федька находятся далеко в море, таясь среди островов в ожидании сигнала. В шумном, паникующем и мечущемся городе никому в здравом уме показываться не стоит. Ни голому, ни в немецком костюме, ни даже в рыбацкой робе. Разгоряченные воины, многие из которых впервые подрядились в поход под рукой атамана Заозерского, командира могут в суете сразу и не узнать. Рубанут мимоходом, дабы не мешался, – вот тебе и весь аттракцион.
Посему атаман со товарищи предпочли отсидеться несколько часов в брошенном доме на мысу, попивая найденное в погребе ячменное пиво. Хорошее, надо сказать, пиво. Самая большая ценность, обнаруженная в усадьбе.
Дождавшись прихода в условленное место небольшого одномачтового коча, уцелевшие после штурма башен добровольцы обнялись с друзьями-ватажниками. Наскоро соорудили баню из парусины, разведя костер, а затем поставив палатку над раскаленными в пламени валунами. Помывшись, воины переоделись во все чистое, отоспались на борту в гамаках – и только после этого отправились в павшую твердыню.
Но едва сойдя на берег, Егору пришлось надолго остаться у причалов, разбирая споры за места, выясняя, кто пришел раньше, а кто позже, и отгоняя столь любезные его сердцу ушкуи подальше в бухту – просто потому, что у кочей, ладей и нескольких захваченных в порту коггов в трюмах куда как больше места. Как ушкуи ни хороши – но это транспорт для людей, а не для груза.
Князь Заозерский ходил от причала к причалу, приказывая, объясняя, указывая, кому что нужно делать и почему. Бегающий позади верный Федька кричал, подпрыгивал, махал кулаками и ругался, пока не осип – но за несколько часов погрузочную «карусель» наконец-то удалось наладить. Тяжелые двухмачтовики, сменяясь по мере заполнения трюмов, принимали в себя товары самые тяжелые и дорогие. В стороне ждали своей очереди ладьи и кочи помельче. Ушкуи бросили якоря совсем вдалеке, чтобы потом, когда иссякнет поток «грузовиков», забрать то, что останется. Но скорее всего – только людей.
В складах на берегу тем временем шла напряженная работа. Пришедшие вместе с ушкуйниками купцы и приказчики сортировали найденные товары, описывали, отбирали для вывоза самые ценные. Как новгородцам ни хотелось, но забрать все они были просто не в состоянии. Потребного числа судов не нашлось бы на всем Волхове.
У пакгаузов тоже возникали споры. Торговые люди плохо свыкались с мыслью, что все здесь – общее, и норовили то, что подороже, прибрать себе. Инстинкт. Разум понимал: все пойдет в общую копилку и опосля будет поделено на число людей и кораблей – ан руки все едино тянулись к «вкуснятине», загребая и хапая.
К счастью, здесь работали одни только двинцы и поморы, которым в навыках грабежа Егор доверял не очень, а потому простой рык атамана, имеющего непререкаемый авторитет, мгновенно навел порядок.
Убедившись, что порт заработал, Егор отправился в центральный район, к ратуше, через площадь от которой и обитал в островерхом, трехэтажном каркасном доме, обмазанном ядовито-желтой штукатуркой и крытом черепицей, здешний бургомистр.
Страшный снаружи, изнутри домик оказался очень даже ухоженным и симпатичным: покрытые темной морилкой лестницы и настенные панели, выстеленный тряпичными плетеными дорожками пол, мебель с резными ножками, легкие полупрозрачные занавески с набивным рисунком в виде ландышей, изящные чеканные вазы с цветами на столах.
Вазы были медными, и на них никто не польстился.
Выше этажом раздавались шум и крики. Егор поднялся туда, попав в просторную комнату с расписным полом и высоким потолком, по штукатурке которого летели голуби и белокрылые ангелы. Занавеси, что колыхались на открытых окнах, запах воска, резные панели на стенах напомнили Вожникову о виденных только по телевизору балах, дамах в пышных юбках и щелкающих каблуками подтянутых кавалерах.
Увы, до балов в зеркальных гостиных на наборном паркете этому миру было еще очень и очень далеко. Здешние дворяне еще сморкались в два пальца, застилали полы своих замков соломой и мочились по углам банкетных залов, дабы не отвлекаться надолго от пирушек. А бородатые, с бритыми головами кавалеры, что находились здесь, в этом зале, одеты были в засаленные шаровары и пахнущие дегтем сапоги, их расстегнутые на плечах поддоспешники, потные и покрытые грязью, мало напоминали мундиры. Да и манеры оставляли желать лучшего: свою совершенно голую даму, что визжала и отчаянно брыкалась, они разложили на полу, удерживая за руки и пытаясь обвязать веревкой ноги возле щиколоток. Судя по раскиданному вокруг рваному тряпью – раздевалась леди не совсем добровольно.
Чуть дальше покачивался на переброшенной через люстру веревке лысый одутловатый мужчина: гладко выбритый, в бархатных штанишках до колен и в блузе с рюшечками. Ухоженный, в общем, товарищ. Под ним шипела от часто падающего пота близко подвинутая под голые ступни жаровня с хорошо раздутыми углями. Мужчина то и дело поддергивал обгорающие ноги – но, видно, уже изрядно устал, поскольку они тут же опускались снова.
Перед глазами Егора промелькнули занавеси, цветы, вазы – весь дом, ухоженный, обласканный со столь явной любовью; вспомнились кружащиеся в вальсе дамы в пышном кринолине, и он приказал:
– Оставьте ее.
– Какого черта?! – вскинулись «кавалеры».
Федька, полувытащив клинок из ножен, возмущенно пошел на них:
– Чего вякаешь, тля?! Не слышал, чего атаман сказал?! Отпусти! Вам чего, других баб мало?!
– Пожалел, да? – Ватажники с явным сожалением отпустили свою жертву, которая тут же метнулась к окну и завернулась в занавеску. Красивую… Но, увы, совершенно прозрачную. – Этого тоже пожалеешь? – Они указали на пыхтящего и обливающегося потом мужика.
– Сейчас узнаем. – Егор подошел к бедолаге, привстал на цыпочки и сказал: – Если ты не понимаешь по-русски, дружище, тебе очень и очень не повезло.
– Понимаю, – жалобно прохрипел тот.
Вожников тут же отодвинул жаровню, выдернул саблю и перерубил веревку. Мужчина шумно ухнулся вниз и распластался на полу, не в силах встать.
– Не знаю, кто ты, добрый человек, но я стану молить за тебя Господа всю оставшуюся жизнь!
– Сейчас тебе захочется забрать свои слова обратно, дружище, – покачал головой Егор. – Мое имя – князь Заозерский. И я есть глава рати, захватившей твой город.
– О боже! – Мужик гулко уронил голову затылком об пол.
Вожников огляделся, указал на опрокинутый у стены тяжелый длинный стол:
– Поднимите.
Кресло он поставил сам, усевшись на него перед недожаренным скандинавом:
– Насколько я понимаю, ты и есть бургомистр Або?
– Моего несчастного Або… – простонал мужчина, не поднимая головы.
– Это верно, твоего, – согласился атаман. – Нам он совершенно не нужен. Вскоре мы отсюда уйдем. Нам все равно, что будет с Або потом. Мы можем сжечь его дотла, можем оставить таким, как есть. Это будущее зависит только от тебя.
– Вам нужно обратиться к его преосвященству епископу Беро Балку, – ответил бургомистр, закрыв глаза. – Он правит нашим городом.
– Его преосвященство имел неосторожность выйти навстречу православным воинам с крестом и проклятиями, – с сожалением развел руками Егор. – После того, как этот схизматик назвал истинных христиан язычниками, смерть «святейшества» оказалась неизбежной и мучительной. Впрочем, опыт подсказывает мне, что простые люди не особо любят назначенных сверху пастырей. Руководителя, избранного ими самими, они слушают охотнее. Так что иметь дело с тобой, бургомистр, все равно куда полезнее.
– Не хочу, – не вставая, покачал тот головой.
– Я не скажу ничего страшного, дружище, – сказал Егор. – Выкуп. Мы всего лишь хотим получить выкуп. Двести гривен – и мы оставим город целым. Не будет выкупа – мы его сожжем.
– Вы же все разграбили, все отобрали! – выдохнул бургомистр. – Разорили вконец! Кровь, пытки, слезы… Зачем, почему? За что? Что мы вам сделали?
– Не повезло, – пожал плечами Егор. – Закон джунглей. Кто слаб, того и кушают. Нас, ты знаешь, тоже особо не спрашивают, пряников мы заслужили или носом в угол. Налетело татарвьё прошлым летом – и полстраны до сих пор в крови и кишках. Так что к разговорам в пользу бедных мы нонеча не расположены. Нам нужна сила. Та самая, которую князьям дают золото и серебро. По зернышку, как курочка, где видим, там и клюем. Теперь философскую часть давай заканчивать и переходить к «прикладнухе». Двести гривен – или твой город превратится в факел.
– Вы забрали уже все! Вытрясли все до последнего денария! Чего еще вам от нас нужно?! – все-таки сел на полу бургомистр. – Будьте вы прокляты!
– Иди сюда… – поманил женщину от окна Егор.
Та не посмела ослушаться, выпуталась из занавески, подошла на несколько шагов, неуверенно дергая руками; вроде как пыталась прикрыть наготу – но не знала, можно ли ей это сделать.
– Не-ет! – вскочил мужчина. – Не трогайте ее! Прошу тебя, князь, не нужно!
– Не нужно бояться, бургомистр, пока она со мной, она в полной безопасности. Никто ее даже пальцем не тронет, – расслабленно вытянул ноги в кресле Егор. – Я лишь хочу сказать, что твоей жене будет очень холодно наблюдать за пепелищем, которое останется на месте ее города после нашего отъезда. И на месте ее чудесного дома. У вас очень красивый дом, милая леди. Думаю, именно из таких красивых и ухоженных гостиных выросли бальные залы.
– Спасибо, князь, – прошептала женщина. Но искренности в ее благодарности как-то не ощущалось. И она все еще не знала, что делать с руками.
– Разве твой дом, бургомистр, стоит меньше гривны? Между тем домов в городе больше полутысячи. Так что я не так уж много и прошу. Спроси своих граждан, дружище, они предпочтут остаться на пепелище или все-таки заплатить?
– Зачем мертвецам дома? – покачал головой мужчина. – Вы убили всех!
– Мне кажется, граждане Або сделали неверный выбор, – смирился атаман. – Мы лишили их только части богатства, оставив жилье, тряпье, кучу жратвы. Можно повздыхать, поплакать и жить дальше. Однако собственный бургомистр намерен оставить их голыми и босыми, да еще и без крыши над головой!
– Карл! – взмолилась женщина.
Бургомистр так же взволнованно ответил ей что-то на своей тарабарщине.
– Ладно, не суетитесь, – махнул рукой Вожников. – Я человек слова. Вас никто не тронет, пытать и допрашивать не станет. Дожидайтесь нашего отъезда в спокойствии. Ну, а потом – уж не обессудьте. Коли город не нужен вам, то нам тем более. Однако могу твердо обещать, что специально, ради баловства или устрашения, мы никого резать не станем. Кто сможет выскочить из пожара живым, тот останется цел.
– Я попробую, – негромко сказал мужчина. – Попытаюсь собрать. Может, ваши бандиты где-то что-то потеряли или забыли. Может, что-то где-то все же осталось. Двести гривен – это сто дукатов, так?
– Ничего себе у них менялы гребут! – присвистнул один из ватажников. – Серебро к золоту один к четырем сотням!
Егор прикинул в уме. Двести гривен по двести граммов в каждой означало сорок килограммов серебра. Сколько весил дукат, он не знал… Но уж, наверное, не больше пяти граммов. Все-таки монета, а не украшение, средство платежа. Выходит полкило. Маловато.
– Пятьсот, – решительно отрезал Вожников.
– Хорошо. Я попытаюсь, – судя по несколько повеселевшему голосу бургомистра, атаман прогадал. – Но ты даешь мне слово, князь, что не тронешь город?
– Слово чести! Федька, походи с бургомистром. А то как бы его с собранным выкупом кто-нибудь из наших не растряс.
– Сделаю, атаман! – вскинулся паренек.
– А как же моя жена? – облизнул губы мужчина. – Ей можно пойти в свою комнату?
– Я же обещал, что со мной она будет в полной безопасности, – ответил Вожников. – Про другие места я такой гарантии дать не могу. Если кто-то из ищущих развлечений молодцов забредет в ее спальню… Ну, сам понимаешь.
– Да… – Мужчина смирился. Проходя мимо женщины, он на миг взял ее за руку, быстро произнес что-то непонятное, тут же отпустил. Наверное, обещал вернуться. Или попросил не уходить. Или просто шепнул о любви. Все-таки эти двое были симпатичной парой. Даже сейчас.
– Ну вот видите? – сказал оставшимся ватажникам Егор, когда бургомистр спустился по лестнице. – Теперь он принесет нам раз в десять больше золота, чем если бы вы его тут прижарили. Хорошо хоть, ходить еще может.
– Мало попросили, – тут же высказался один из ватажников.
– Отчего мало? – возразил другой. – Москва, вон, о прошлом годе от Орды за три тысячи рублев откупилась. А в дукате аж три рубля помещаются! Так то Москва. Ого-го! А это всего лишь крепостица малая.
После этого разговора на душе у Егора стало чуть легче – выходит, не прогадал. Свое дело сделал.
Любое селение, как его ни разоряй, всегда сохранит что-то ценное, что жители не выдадут при допросах, что не найдут ушкуйники при обысках, что уберегут особо хитрые или ловкие бабы. И задачей атамана было добиться того, чтобы толику сию жители принесли сами, по доброй воле. Иначе ее никак заполучить невозможно.
– А может, у них тут заначка есть еще поболее? – высказался ватажник. – Все же бургомистр, не кожевенник какой-нибудь!
– Так ищите, – предложил Егор. – Это ведь их я вам трогать запретил. А дом перетряхнуть – это пожалуйста. Сколько пожелаете!
Ушкуйники тихо переговорили и ушли. Князь Заозерский и обнаженная бургомисторша остались наедине. Дамочка была, надо сказать, очень даже ничего. Длинные каштановые волосы, крупная грудь – есть за что взяться. Широкие бедра, ноги растут от самых…
Вожников отвернулся, встал с кресла, прошел по зале. После того как ватажники поставили стол на ножки, она сразу приобрела деловой вид. Вероятно, именно здесь и проводились заседания правления города. Хотя – зачем тогда нужна ратуша?
Егор поднял стул, присел к столу, положив на него руки. Из окна прямо в лицо тянуло сквознячком.
– Иди сюда, – поманил он пленницу.
Та приблизилась, жертвенно отвела руки за спину, чуть вскинула подбородок. Губы у нее были розовые и пухлые, как после пластического хирурга. Или от плача, что ли, разнесло? Розовые соски напряглись, пошли тоненькими морщинками. А еще она пахла тмином. Как пирожок.
– Ты же обещал, князь, – сказала женщина тоном неопытной учительницы, вынужденной поставить двойку хорошему ученику.
– Что?
– Что ты меня не тронешь…
– У вас у всех только одно на уме, – вздохнул Егор. – Проголодался я. День получился долгий. Принеси мне что-нибудь выпить и закусить. Ваши погреба, думаю, будут грабить в самую последнюю очередь. Жратвы в Новгороде и без того хватает.
Хозяйка ушла, но очень скоро вернулась и стала накрывать на стол: вино, буженина, рыба, хлеб. При этом одеться она не посмела, прислуживала гостю полностью обнаженной, да еще при этом то притиралась горячим бедром, то поворачивалась спиной и поднимала что-то с пола, то наклонялась вперед, задевая грудью его щеку. Вожников совершенно перестал понимать: она боится изнасилования или сама этого добивается? Хочет пережить маленькое приключение, которое из страшного стало превращаться в совершенно безопасное?
Или, может, слегка свихнулась от пережитого? Такое тоже бывает…
– Милая леди, а вы сами не выпьете со мной вина?
– Как прикажете, князь.
Женщина опустилась напротив: томный взгляд, покатые плечи, рассыпанные по плечам волосы. И ничего более на всем теле. Егор понял, что чувствует что-то куда более сильное, нежели желание всегда исполнять свои клятвы. И это что-то очень сильно стремилось запятнать его чистую совесть…
Бургомистр с Федькой вернулись уже поздно ночью, когда Марго убирала со стола. Оба проводили уносящую пустые блюда, обнаженную хозяйку очень похожими взглядами. Только у одного в глазах горел ужас, а у другого восторг.
– Пятьсот, – опустил мужчина на стол тяжело звякнувший мешок. – Я выполнил твое условие.
– Можешь быть уверен, я тоже выполню обещание, – кивнул Егор.
– Очень на это надеюсь.
Вернулась женщина, принесла блюдо с рассыпчатой, как картошка, копченой треской, кувшин с вином, чистый кубок для мужа, другой – пареньку, на миг задержалась за спиной у бургомистра, наклонилась и прижалась щекой к его щеке:
– Все хорошо, дорогой. Я принесу сюда наше одеяло и перину. Спать возле князя будет безопаснее, чем в своей комнате. Эти ужасные русские бродят везде и всюду. Не стоит рисковать.
Поймав на себе настороженный взгляд мужчины, Вожников не выдержал и рявкнул:
– Если ты хочешь, чтобы твоя жена оделась, скажи ей это сам! Я привык пленниц раздевать, а не одевать!
– А чего? Пусть так, забавно! – довольно заржал Федька.
– Свою сперва заведи, а потом советуй, – отрезал Егор. – Давай ешь и спать ложись. Перед рассветом, коли все будет спокойно, подниму дежурить.
Больше они бургомисторшу так ни разу и не увидели. Смешная детская защита от всех страхов – толстое ватное одеяло – стала для нее самой настоящей крепостью. Женщина, ввечеру накрывшись с головой, пролежала у дальней от входа стены весь следующий день, не высовывая наружу даже носа – и ее тоже никто не тревожил.
Был, правда, у Егора соблазн вечером, перед уходом, попрощаться – но он сдержался.
В этот раз ватажники покидали город дисциплинированно и послушно. У них не было, как в Стекольне, ощущения, что чего-то не добрали, не нашли, не успели. Корабли ушкуйников стояли на рейде с полными трюмами, мешки воинов были тяжелы от золота и серебра, а оставленные в портовых амбарах товары и припасы, как все знали, оказались не столь уж ценны, чтобы тратиться на их перевозку.
Ни корабли, ни конница шведов еще не успели примчаться к несчастному Або, когда десятки кораблей, подняв паруса или взмахивая веслами, ушли от него в темноту моря, растворяясь в неизвестном направлении.

В прошлый раз ушкуйники бежали в сторону Датских проливов, и потому Егор рассчитывал, что именно возле них и будут перехватывать ватагу шведские эскадры, именно в том направлении организуют основную погоню. К Неве если кого и направят, то всего несколько кораблей, для очистки совести. Однако на этот раз в распоряжении князя Заозерского было достаточно сил, чтобы справиться с подобным противником.
Однако главным врагом ватаги на этот раз оказался Финский залив. Пытаясь пройти к Неве, трофейный ганзейский когг сел на мель аккурат между будущим Кронштадтом и будущим Петродворцом, ныне густо заросшими камышами и ивняком: болото есть болото. Все двухмачтовики пришлось разгружать прямо в море, на ушкуях вывозя добычу в крепость Орешек, проводить через мелководье с пустыми трюмами, а потом загружать снова.
Хорошо хоть, причалы на Ореховом острове были длинные, выходящие до глубокой воды, и с обратной загрузкой управились быстро.
В благодарность Егор оставил в крепости семь трофейных пушек с хорошим припасом пороха и ядер и, разумеется, от пуза напоил гарнизон взятым у шведов вином, устроив общий пир. Съестных припасов князь тоже не жалел. Поход фактически закончился – какой смысл везти жратву обратно?
После пира Вожников отправил тяжелые когги и самые крупные из кочей в Олонец, Корелу, Сердоболь, а также по Свири в Онежское озеро на тамошние торги – иметь очередную проблему с проходом ими волховских порогов ему не улыбалось, – а сам задержался в крепости еще на сутки, помогая удобно расставить подаренные стволы. Ведь чем больше пушек на раскатах Орешка, намертво перекрывающего выход в Ладожское озеро, – тем меньше у шведов шансов отомстить новгородцам за учиненные набеги.
Все вместе задержало его у Невы почти на целую неделю, и только в середине июля князь Заозерский наконец-то смог подняться со своими ушкуйниками вверх по темноводному Волхову.

Глава 7

Июля 1410 года
Новгород 

Вечевой колокол ударил неурочно – ближе к вечеру, когда торг уже почти опустел, купцы позакрывали свои лавки, честные ремесленники, вернувшись по домам, садились ужинать, а в церквях еще даже не начинали готовиться к вечерне. Тем не менее призыв, означающий, что случилось нечто важное, требующее общего внимания и решения, вынудил горожан – бояр, купцов, простых тружеников и священнослужителей – оторваться от насущных дел и подтянуться к берегу великого Волхова, где на утоптанной до каменного звона площади за торговыми рядами, в окружении древних православных храмов век за веком выносил свой приговор Господин Великий Новгород.
– Бояре нас предали! – закричал с помоста рыжебородый мужик в летах, одетый в вышитую косоворотку и добротные суконные шаровары. Сдернув с головы синий картуз с роговым козырьком, он жахнул им себе под ноги: – Обманули, ироды проклятущие! Ватажники наши заместо них сами со свеями воюют! Они же мыслят, как добро людское украсть! Изме-ена-а!!!
– Ты еще кто такой? – грубо спросил запыхавшийся Кирилл Андреянович, только что примчавшийся на зов колокола, пихнул его в грудь, замахал руками: – Не верь ему, люд новгородский! То лазутчик немецкий измену чинит! В августе на свеев пойдем! Рати все аккурат к тому часу подтянутся!
– Атаман Заозерский Або намедни взял, ныне возвращается! – перебивая его, крикнул мужик. – Бояре его за ту победу зарезать умыслили!!! За свеев отомстить!!! Изме-ена!
Собравшиеся люди зашевелились, переговариваясь, из уст в уста побежала весть о приближении ватаги недавно изгнанного известного ушкуйника. О возвращении с победой, славой и полными трюмами. В то, что Егора Заозерского могут за ту победу убить, поверилось сразу и легко. Коли нашлись ненавистники, что столь славного воина изгнали, – стало быть, найдутся и ненавистники-душегубы.
– Боярину Кириллу верим! – попытался крикнуть кто-то из толпы, но парня тут же запихали в бока, мешая подавать голос, опрокинули и слегка потоптали ногами. Без злобы, для урока. Так же поступили еще с несколькими сторонниками воеводы: серьезные крепкие ребята действовали быстро и решительно.
– Вражина Кирилл! – вопили в противовес другие горожане. – Изменщик ганзейский! Трус воевода! Долой!!! Не нужен такой! Трус! Изменщик! Ганзейский пес! Во-он, Кирилл! Прочь! Не нужен! Не лю-у-у-уб!!!
Воевода несколько раз пытался выступить, объяснить о планах наступления на врага, собирании сил и кораблей, о посланном королю Эрику Померанскому требования уступок опричь прежних договоров, однако его перебивали и перекрикивали, а рыжебородый мужик рвал рубаху. Прогнать безвестного смерда не удавалось – боярских холопов оттаскивали от паникера какие-то не менее крепкие слуги.
Увидев подошедшего наконец-то архиепископа Симеона, Кирилл Андреянович с облегчением кинулся к нему – уж пастыря-то вечу выслушать придется, заглушать его воплями христиане православные не посмеют. А кто попытается – не дадут.
– Здоровья тебе, отче, – поцеловал руку священника боярин. – Скажи им, что большой поход начнется уже на днях! Похоже, ватажник тот приблудный замятню затеять удумал, умы горожан смутить и из изгнания вернуться.
– От Орешка вестники добрались, – тихо ответил пастырь, осеняя боярина Кирилла крестным знамением. – Ватажник тот приблудный из набега возвертается с добычей несчитаной. Лодками перегружать пришлось, иначе ладьям через залив пройти не получалось, больно глубоко в волнах сидели. И так выходит, сын мой, что те воины, что с ним ушли, ныне серебро ведрами носят, а те, кто с тобой остался, нищие и голые сидят.
– Вот проклятие! – скривился, как от зубной боли, посадник.
Когда возникает вопрос о золоте и мошне, обращаться к уму и совести людской бесполезно – прав всегда тот, кто больше платит. Смерды, оставшиеся с пустыми руками, при виде удачливых сотоварищей не способны испытывать ничего, кроме ненависти. Тут спорить бессмысленно и опасно – могут и побить. Хорошо, если не до смерти.
– А не люб, так и уйду! – не дожидаясь разгара страстей, громко выкрикнул боярин Кирилл, сдернул шапку и тоже шарахнул ею о помост. – Не воевода я более! Выбирайте того, кто по сердцу!
Он быстро сбежал по ступеням и, провожаемый залихватским разбойничьим посвистом, отправился к мосту. Следом, прикрывая спину господина, столпились холопы, оглядываясь и грозя вечу кулаками. Только один, отделившись, заскочил на помост, подобрал бобровую шапку и, получив свою долю освистывания, побежал прочь.
Вече притихло. Оно только что сняло с должности назначенного советом воеводу, отстояло свою волю, показало силу. Но что делать дальше – люди не знали.
– Атамана Заозерского в воеводы? – неуверенно предложил кто-то.
Архиепископ, пользуясь удачным моментом, вышел вперед, вскинул руку, призывая к тишине. И она тут же настала: люд православный внимал слову пастыря.
– Желание ваше я понимаю, дети мои. Меч новгородский желаете вы вручить тому, кто лучше всех прочих владеть им сумеет. Однако же помнить вам надобно, что по древнему обычаю князя со стороны для ратей своих Новгород токмо из рода Ярославичей призывает.
– Князья Заозерские Ярославичи!!! – заорал кто-то из толпы, и вече радостно подхватило: – Я-ро-сла-вич! Я-ро-сла-вич!
Отец Симеон снисходительно улыбнулся: толпа проглотила подброшенную ей косточку, даже не поперхнувшись. И крикуны нанятые не понадобились. Он снова вскинул руку и в наступившей тишине добавил:
– А еще надобно у самого князя Егора Заозерского согласия испросить, челом ему бить и уговаривать. Он ведь и обиду затаить может. Али не вы сами меньше месяца тому назад его из Новгорода с позором выгнали?
Вече виновато заскулило, раскаиваясь в проступке.
– Но коли таково желание твое, люд новгородский, готов я в смирении христианском самолично к князю Заозерскому направиться и словом божиим его увещевать, дабы зла на сердце не держал и на площадь эту выйти согласился. Здесь его и призовете!
– Любо отцу Симеону!!! – выплеснул свой восторг кто-то из стоящих у помоста ремесленников. Клич моментально подхватили сразу в нескольких местах, и он, подобно волне, закачался над площадью из стороны в сторону.
«И никаких платных крикунов, – снова самодовольно отметил архиепископ, благодарно кивая и благословляя ликующий народ крестным знамением. – А Егорке Заозерскому за корень Ярославов придется заплатить. Хорошенько заплатить. Уж не знаю чем, но стать Ярославичем дорогого стоит…»

Наступал на Новгород Егор по всем правилам стратегии. Часть своих людей еще от Ладожских порогов он отправил вперед посуху, сразу по обоим берегам, перекрывая дороги и охватывая дальние подступы. Приказа блокировать город он не давал. Ватажники никого не задерживали, ездить не мешали. Однако возникни такая нужда, неспешно идущие вверх вдоль Волхова отряды могли мгновенно стать боевыми и сжать врага в кольце плотной осады. Вожников специально отрядил в них воинов двинских, онежских, русских – чтобы при получении приказа не заколебались, с вечем и посадниками советоваться не побежали.
Основными ударными частями, вернувшимися на борта ушкуев после перетаскивания их через бушующее мелководье, разумеется, стали участники еще самой первой ватаги. Главным их оружием стало серебро, оттягивающее поясные сумки после первой дележки, и желание погулять. Егор уже имел возможность убедиться, сколь эффективной бывает щедрая, разгульная пьянка для воздействия на неокрепшие умы. Он не желал покорять Новгород, он хотел переманить его на свою сторону. Но если «мирный план» провалится и что-то пойдет не так – Егор был уверен, что старые друзья поддержат его без малейших колебаний. Пусть совет города только попытается арестовать его за возвращение без спроса – и местная стража тут же встретит на пути три сотни привычных к боям ратников. Поднимут на копья – и как звать не спросят.
Атаман был готов к худшему, надеялся на лучшее, но чего ожидал меньше всего – так это восторженной толпы, встретившей его ушкуи прямо у причалов. Им кричали «любо», бросали цветы, обнимали, просто хвалили, звали выпить и на постой, растащив-таки по пути добрую половину ватаги.
Благодарственный молебен Вожников намеревался отстоять в церкви Святого Георгия – и тут его ожидал последний шок, чуть не перевернувший разум. После коротких переговоров с батюшкой в храм внезапно вошел сам архиепископ Новгородский и Псковский отец Симеон и безо всяких условий и уговоров взялся лично провести службу!
После причастия мудрый пастырь сказал ему неожиданные слова:
– Сами подвиги твои во славу новгородскую любые грехи твои искупают, сын мой, – чем окончательно вогнал Егора в ступор. Князь Заозерский ожидал угроз и стражи, а получил благодарность и отпущение грехов. Тут у любого мозги разом перегреются! – И не держи зла на люд новгородский. Беспокоен он бывает порою, но коли сердцем прикипит, то навеки.
– Благодарю тебя, отче. – В полном смятении атаман приложился губами к руке, вышвырнувшей его из города. – Кто ко мне с добром, для того и мне ничего не жалко.
– Золотые слова, сын мой, – перекрестил его отец Симеон. – Твоя душа не столь сумрачна, как мне казалось поначалу. Но мы еще сможем побеседовать о том в иное время. Ныне же надобно тебе спешить к семье, к жене венчанной, Богом даденной. Не меньше тебя она за дни минувшие исстрадалась. Ступай, и да пребудет с тобою милость Господа нашего, Иисуса Христа.
Егор еще раз поклонился, отступил и вышел из храма. О том, остается ли в силе решение о его изгнании или нет, спрашивать не стал. Было похоже на то, что у города случился всеобщий приступ амнезии и о последнем вече никто не помнит. А коли так, то к чему ворошить старое?
Когда князь Заозерский во главе ватаги наконец-то вошел в распахнутые ворота, его уже ждали. Жиденькая цепочка воинов, что оставались при княгине, вытянулась от калитки до крыльца, словно изображая почетный караул, а сама Елена Михайловна стояла у перил на крыльце, наблюдая за вернувшимися сверху вниз. Одета она была в строгое коричневое платье с серебряной вышивкой, украшенное россыпью жемчужин и тугими валиками на плечах и поясе.
От ее сурового вида Егор даже шаг замедлил, вспоминая, с какой обидой жена восприняла его отказ заниматься мелким разбоем на московских украинах. Может, еще не отошла?
– Ты ли это вернулся, муж мой князь Заозерский? – поинтересовалась она.
– Конечно, я, милая, – улыбнулся Вожников. – Нечто ты меня не узнаешь?
– Достоин ли ты был своего высокого звания?
– Еще как, княгиня! – крикнул кто-то из ватажников. – Свеи еще лет сто помнить будут!
– Достоин, достоин! Лучший из всех! Любо атаману! Любо! – заголосили остальные ушкуйники.
– Тогда иди сюда, мой герой, – еле заметно кивнула она. – И получи заслуженную награду.
Егор, облегченно переведя дух, едва не бегом взметнулся по ступеням – однако Елена, вместо того чтобы упасть в его объятия, всего лишь протянула ему руку. Вожников, принимая игру, опустился на колено, поцеловал кончики пальцев.
– Для вас, храбрые витязи, во дворце накрыты столы! – провозгласила княгиня. – Баня протоплена и ждет всех, кто утолит жажду и голод. А ты следуй за мной, нам нужно обсудить важные дела… – Княгиня кивнула, первая вошла во дворец.
Егор скользнул следом, обхватил ее за талию, губами коснулся розового ушка:
– Я чертовски соскучился…
– Я тоже, – невозмутимо призналась она, не замедляя шага.
Объятия пришлось разжать.
Вскоре они вошли в прохладную комнату с одним-единственным окном, выходящим на зеленые кроны близких деревьев. Видимо, по этому качеству княгиня и выбирала свой новый кабинет. Вся прочая обстановка была проста и одновременно роскошна: ковры. Ковры на полу, на стенах, даже на потолке. Наверное, умей кто-нибудь набивать столы из шерсти – княгиня и стол купила бы из ковра. А так – стол и кресло остались обыкновенными, деревянными. Именно в кресло она и села, взяла со стола веер, небрежно обмахнулась:
– Слушай меня внимательно, Егор. Воевода бывший, боярин Кирилл, намеревался выступить на свеев первого августа…
– Третьего… – шепотом поправил ее муж, пытаясь найти губами губы, но неизбежно натыкался на веер.
– Перед тем будет вече, тебя выберут воеводой. Получишь под свою руку примерно девять тысяч ратников.
– Угу… – Егор попытался поцеловать шею, но та была надежно защищена высоким стоячим воротником. Он зашел жене за спину, рука скользнула по ее животу, талии – но ничего не ощутила. Возникло такое ощущение, что он погладил обитую сукном скамью.
– Но ты должен не просто пограбить шведские города! Эрика Померанского нужно принудить подписать договор. На тех условиях, которые нужны тебе.
– Мне… – Его рука сжала Елене грудь, но совершенно бесполезно. Та совершенно не поддалась, не промялась ни на микрон. Деревяшка деревяшкой.
– Ну, не тебе, а Новгороду. Но и нам тоже…
Елена не отстранялась, не сопротивлялась, никак ему не мешала. Она оставалась спокойной и неприкосновенной. Поначалу Егор злился, но теперь ситуация его заводила. Ощущение близости тела любимой женщины с одновременной ее недоступностью возбуждало куда сильнее, чем если бы она встречала его голая и в постели. Вот Лена, здесь, рядом. Касайся, ласкай, наслаждайся… И вдруг – броня!
– Архиепископ Симеон откажется от подчинения митрополиту Киприану. А за любую месть угрожать станет тобой…
Одна рука княгини лежала на подлокотнике, вторая помахивала веером. Тело было чуть отклонено назад. Вся поза Елены как бы говорила: вот она я, бери. Бери, я вся твоя. Но платье, похожее на корсет, позволяло только видеть это, но не давало прикоснуться, ощутить тепло и мягкость кожи, поцеловать ее, прижаться собой. И, черт возьми, на нем не было ни единой пуговицы и ни одной завязки!
– Василия это возмутит. Он попытается выяснить условия. И Симеона, и твои. Не вздумай переговариваться через других людей!!! Коли Василию что-то нужно, пусть пишет тебе и только тебе!
– Угу… – Егор хищно скользнул вокруг нее, ища слабое место в обороне. Высокий ворот, надставные плечи, прочная грудь, прямые бока, валики на талии, острием сходящиеся между бедер…
– Напишет просто письмо – уже неплохо. Обратится как к князю – мы победили!
Вожников улыбнулся, обнаружив слабое место в обороне противника, опустился перед женой на колени, поцеловал запястье ее левой руки, а потом опустился ниже. Сперва его пальцы скользнули под плотную ткань юбки, нащупывая точеную ножку Елены, потом аккуратно освободили ее, давая возможность коснуться губами. Голос княгини сразу сбился, но она все же попыталась продолжить:
– Без титула станет писать, ты… ох… Ты осторожно намекни… На свеев… Король…
Егор добрался уже до обеих ног, целуя их попеременно, забираясь все выше и выше. Сперва его губы приласкали подъем стопы, потом щиколотку, медленно измерили краткими прикосновениями бархатистость кожи на голени…
– Безродный с князем может переписываться… – сглотнула Елена. – А князь может и к переговорам подпустить… О-о… У-у-условия московские перед свеями поставить. А-а-а потом… А-а-а!!!
Она сломалась, когда поцелуи поднялись до середины бедер: сильное и молодое тело княгини выгнулось, она со стоном подалась, упала с кресла на колени, прижалась щекой к его руке и взмолилась:
– Крючки на плечах, под валиками! Сними скорей с меня эту тюрьму! Сними, или я сейчас умру…
Утолив любовный голод, молодые люди отправились в баню, благо здесь помимо общей имелась и маленькая банька, для хозяев. Там и перекусили, запивая квасом инжир и курагу и объедаясь спелыми вишнями. А потом снова заперлись наедине, и только преданная Милана время от времени приносила им то сидра, то запеченную цаплю, а то и сладковатого сыта, чтобы хмелели друг от друга, а не от вина.
Именно попущениями холопки властители Заозерские оказались отрезаны от мира и даже от собственных слуг и двора почти на двое суток. Но на третий день к Егору все-таки пробился Острожец с хлопотами по сену для коней – нежданно оно вдруг пропало с рынка, – потом заглянул боярин Александр, посетовав на двуличных купцов, желающих сдать удачливого атамана ганзейцам. Но он же признал и то, что ничего для исполнения своего приговора они не делают. Затем явился незнакомый монах и долго сетовал на прохудившиеся стены Десятинного монастыря. Запоздало признался, что науськал его клянчить деньги у князя Заозерского архиепископ Симеон. Посоветовал обратиться к удачливому атаману. Дескать – поможет обязательно.
Егор помялся, но серебра отсыпал, памятуя неожиданную к нему доброту пастыря после возвращения. А за доброту ведь полагается платить добром. Или золотом – смотря чего за душой более.
– Ты хоть помнишь, о чем я тебе позавчера говорила? – поинтересовалась Елена, когда вечером они наконец-то оказались снова наедине, в одной постели.
– Не-а! – честно признался Егор.
– Ну и ладно, – засмеялась княгиня. – Плюнь и забудь. Ты, самое главное, шведов разгроми. Не разграбь, а именно разгроми. Рати, что для обороны соберут, разгони. Остальное оставь на меня. Княжеский титул для нас с тобой я из Василия сама вытряхну.
Егор, промолчав в ответ, стал покрывать ее лицо поцелуями.

Последний день июля оказался для Егора донельзя трудным. Почти целый день они с Михайлой вели с посадником Александром Фоминичем жесточайшую схватку. К счастью, не кровавую, а «серебропролитную». Настало время расплачиваться за старые заказы, уже отправленные на места товары, растрясать мошну и обогащать боярина Александра. Однако ратный поход – дело затратное, серебра для нового выступления требовалось немало, и потому сотоварищи пытались убедить продавца взять плату не деньгами, а товарами, захваченными в Або, но еще не распроданными. Посадник был вроде как и не против – но цену сразу сбивал чуть не втрое супротив реальной, ссылаясь на лишние хлопоты, связанные с торгами.
Будь сумма небольшой – атаман, может статься, и смирился бы. Однако на серебро, что пытался «отжать» себе боярин, можно было снарядить еще одну небольшую армию, которая Егору очень даже пригодилась бы в осаде. Боярин же всячески упирался, видя трудности князя и его финансиста и желая ими воспользоваться наилучшим для себя способом. Вот тут Егор неожиданно и предложил:
– А давай так поступим, друг мой любезный. Я тебе товары отдаю по ценам, что ты удобными для себя считаешь, ты же мне для похода нового пять сотен людей ратных приведешь!
– За половинную долю! – тут же ответил посадник уже поднадоевшей Вожникову фразой.
– Со своих воинов хоть все забирай, – пожал плечами Егор. – При дележе часть свою они получат, как все.
Боярин Александр Фоминич молча пожевал губами, обдумывая предложение.
Конечно, принимать участие в снаряжении похода куда выгоднее. Денег дал, деньги взял. Дело ушкуйников – кровь свою в походах проливать, дело же бояр новгородских – прибыль от их отваги в сундуки свои складывать. Однако путь в товарищество ему ныне явно заказан: успешный ватажник и сам со снаряжением рати справляется. Доходы простых воинов ощутимо меньше, нежели у командира и организатора… Но все же поболее выходят, нежели от честной торговли. Да плюс серебро, что он от полученных задешево товаров выручит…
– У меня ныне под рукой три сотни ратных, что по призыву совета новгородского в начале лета исполчил, – задумчиво сказал боярин Александр. – Еще две сотни снарядить не успею. Однако взамен них дать могу шестнадцать ладей и одиннадцать ушкуев. Половина здесь стоят, половина в портах озер Онежского и Белого. К ним вестники с грамотой быстро доберутся. Остальные слишком далеко, не упредить.
– Договорились! – моментально согласился атаман. – Двадцать первого августа они должны быть на месте и тогда войдут в долю.
Ударив по рукам, партнеры с облегчением запили уговор хмельным медом, расписали грамоту, указав, кому что причитается и что надлежит сделать, обмыли достигнутое соглашение и расстались уже в вечерних сумерках.
К ужину Егор, естественно, опоздал – но хозяину дома стол, естественно, накрыли. Елена, что было на нее совсем не похоже, дворню отослала и прислуживала мужу сама. Налила в кубок вина, придвинула миску с мочеными яблоками, выбрала аппетитный кусочек осетрины, переложив на ломоть хлеба перед мужем, потом добавила туда же заливное из линя, поинтересовалась:
– Хорошо ли тебе, мой милый? Удобно ли?
– Да, спасибо, родная, – Егор взялся за еду.
– Все ли так, как тебе нравится? Или, может, ты предпочитаешь, чтобы тебе прислуживали голые женщины? – ласково поинтересовалась она.
От такого вопроса князь подавился вином, быстро поставил кубок на стол, начал откашливаться. Елена, не помедлив ни мгновения, кубок подняла и неторопливо вылила его содержимое мужу на голову.
– Вот, стало быть, как ты честь супружескую блюдешь, кобель паршивый? Вот, стало быть, отчего тебя в походы на земли варяжские тянет? Вот чего ты в моря на ушкуях рвешься?
– Да ты сбрендила?! – вскочил, отфыркиваясь и отирая руками голову, князь Заозерский. – Не было у меня ни с кем ничего!
– А люди сказывают, что было!
– Какие люди? Не было же там никого!
Последнюю фразу он произнес зря. Жена зашипела, словно змея, и схватилась за рукоять висящего на поясе ножа.
И откуда взялся на Руси этот дурацкий обычай нигде и никогда никому с ножами не расставаться?!
Егор, спешно запихнув в рот крупный кусок рыбы, вскочил, попятился. Клинок у Леночки был небольшой, ладони в две. Только чтобы еду за столом порезать али нитку при рукоделье подсечь. Однако человека продырявить – и этого вполне хватит. Разъяренный вид супруги показывал, что она сейчас несколько не в себе и всерьез вознамерена причинить мужу, мягко выражаясь, «ощутимый вред».
– Не было ничего! Я тебе клянусь, не было! Вот те крест, пальцем не прикоснулся! – пятясь, как можно убедительнее утверждал Егор. Но никакие слова на Елену Михайловну не действовали.
И откуда она только узнала?!
Вылетев в коридор, князь пробежал несколько шагов, заскочил в первую попавшуюся комнату и захлопнул за собой толстую тесовую дверь, прижав ее ногой.
– Ах ты, кобель блудливый… – От сильного удара клинок ножа, расщепив край одной из досок, чуть не на всю длину высунулся с внутренней стороны. Хороший клинок. Кривобоковский, наверное. – Я тут, себя не жалеючи, ради него по тысяцким и посадникам бегаю! Попам в ножки кланяюсь! С купцами, как с ровней, говорю! А он в это время с чужими бабами милуется! Кроличья душонка!
Нож прошел сквозь щели раз, другой, а потом высунулся только наполовину и больше не выдергивался. По пыхтению снаружи Егор понял, что клинок просто застрял, быстро распахнул дверь и сграбастал жену в объятия, крепко-крепко прижав к себе.
– Не было у меня никого и никогда не будет! Тебя одну люблю и никого более! Родная моя, единственная, как же ты можешь в глупости подобные поверить?!
Княгиня Заозерская, изловчившись, попыталась укусить его за шею, но косоворотка спасла – ткань соскользнула по коже, и женщина лишь бесполезно клацнула зубами. Вожников, исправляя оплошность, сильнее нажал ей на затылок, чтобы подбородок оказался над плечом и, не переставая обнимать, повторил:
– Богом клянусь, не было у меня никого! Как ты можешь верить в подобный бред? Мне не доверяешь – самой этой скандинавке напиши. Она жена бургомистра в Або. Я за ее честь словом своим поручился, чтобы муж выкуп поболее собрал. Посему при себе и держал, нипочему более.
– А запирался с ней зачем?
– Не запирался я, кто тебе наплел такую глупость?
– А почему с голой?
– Потому что порвали на ней ватажники одежду, нечего напялить было. Я на нее и не смотрел даже. Ты ведь краше любой девицы в мире, на кого ни посмотри! Мне другие и не нужны вовсе. Ты моя единственная. Тебя одну люблю и никогда не изменяю.
– Она красивая, свейка эта?
– Да страшная, откуда там красотки? Тощая, пучеглазая, челюсть лошадиная и вымя, как у коровы.
– Ты мне не врешь? – всхлипнув, уточнила Елена.
– Вот те крест! – истово ответил Егор.
– А отчего другим караулить не приказал, самому зачем делать сие было? – постепенно успокаиваясь, пошла на второй круг жена.
– Заняты все были, добро собирали. – Фразу про лису, поставленную сторожить курятник, Вожников оставил при себе.
– Значит, не было ничего?
– Не было… – Он рискнул ослабить объятия, с опаской ожидая продолжения. Ведь за столом неглиже шведка ему таки и вправду прислуживала. Егор начал догадываться, откуда произошла утечка информации. Ибо, кроме Федьки, этого первосортного скандинавского сервиса не видел никто.
– Ты тогда взаправду перекрестись, а не на словах! – потребовала жена.
Князь, отойдя на шаг, осенил себя размашистым и неторопливым знамением.
– Ладно, охальник. – Елена вытянула из рукава платок, промокнула глаза. – Любоваться ему, стало быть, нравится, пока прислуживают…
– За подступами к городу следил. Не до глупостей там было.
– Пойду умоюсь, – решила княгиня. – Ты отвернись. Не смотри.
Вожников развернулся и отправился доедать ужин, подавив вздох облегчения: пронесло!

Вече собралось, как и было оговорено, первого августа. Когда на площади между торговыми рядами и Волховом стало совсем тесно, архиепископ Симеон, положив руку Егору на плечо, самолично вывел его вперед, к краю помоста:
– Вот, люд новгородский! Как и обещал, привел я к тебе атамана Егора Заозерского, князя из рода Ярославичей! Теперь тебе слово, Господин Великий Новгород! Чего от него желаешь?
– В воеводы атамана! – несмело крикнул кто-то из толпы, и тотчас этот призыв подхватили сотни глоток, разбросанных по разным концам площади: – Любо атаману Заозерскому! Любо! В воеводы князя! Любо! Веди нас на свеев, атаман!!!
Дав вечу откричаться, пастырь поднял руку и в быстро наступившей тишине обратился к Егору:
– Что скажешь, княже? Примешь ли честь великую из рук люда новгородского али не по плечу тебе ноша сия?
– За честь великую спасибо, Господин Великий Новгород! – скинув шапку, низко поклонился вечу атаман. – Но коли уж меч свой могучий вручить мне желаете, то на пользу новгородскую обнажить его желаю, а не на баловство пустое! Племена шведов, нурманов, данников, пусть за тони и проливы с нами и спорят, пусть на порубежье с нами и ссорятся, однако же по дикости и слабости своей вреда особого причинить не способны! Не там обитает враг наш дальний и опасный, не они урон главный чинят вольнице новгородской. Тот, кто опасен нам всех прочих более, в иных землях, в иной берлоге засел. Тот, кто братьев наших, людей торговых, по прихоти своей без причин хватает и на площади прилюдно четвертует! Тот, кто Торжок у нас забрал, а сторонников наших, ровно татей, вдоль дороги развесил. Тот, кто Вологду и Бежецк наши исконные на копье забирает, веры истинной не чтит, с татарами безбожными дружбу водит!..
Егор толкал речь, как по писаному, вдохновенно и без запинок – ибо за минувшие месяцы успел продумать во всех подробностях. Однако при первых же его словах среди знати новгородской, пришедшей освятить избрание на воеводство нового князя, милого не только черни, но умеющего добиться расположения и у солидных людей, началось нервозное шевеление. Архиепископ Симеон, получивший обещание оградить его от пригляда митрополита московского, немало удивился, что княгиня Заозерская и впрямь честно исполнит обещание свое, да еще и так скоро. Купеческий старшина Ратибор облегченно перевел дух, поняв, что отношениям Новгорода с Ганзой более ничего не грозит. Даже наоборот – на великого князя у торгового союза имеется очень большой зуб, ибо их права и доходы Василий всячески стремился подрезать везде, куда дотягивался. В этом деле немцы Новгород еще и поддержат, и обиды прежние простят. Старый тысяцкий Данила Ковригин моментально расцвел, услышав об исполнении давнишней мечты: в ссоре с Московским княжеством близким к ворогу русским солеварам хоть каким-то боком, да достанется. Он даже выступил вперед, намереваясь обнять нового воеводу за прекрасные слова и известностью своей предложение это поддержать.
На диво, все члены новгородского совета господ оказались сторонниками нового плана воеводы – коли уж он так уверен в способности своей его осуществить. Уж очень долго, не первый век, упорно противостояла северная вольная столица южным славянским княжествам. И потому слова князя Заозерского легли на благодатную почву. И все-таки при всей внутренней поддержке сказать первое слово не решился никто из самых уважаемых граждан Господина Великого Новгорода. Общее мнение выразил платный крикун, мелкий купчишка Афанасий Вятский, получивший от Михайлы Острожца за сие несколько крохотных серебряных «чешуек».
– Даешь Москву-у!!! – завопил Афанасий, вскинув обе руки и мотая головой.
– На Москву! Москву давай!!! – поддержали его еще несколько человек.
Архиепископ Симеон, приблизившись, одобрительно положил руку атаману ватажников на плечо, Данила Ковригин кинулся его обнимать, другие именитые купцы и бояре согласно закивали, и вече тоже не стало противиться обострению давней и привычной войны. Пусть московиты вернут все отнятое за последние десятилетия! Пусть раскаются за былые преступления свои! За жестокость и казни! За разбойничьи походы, непосильные пошлины. Пусть отплатят за все! На Москву!
Средь всеобщего ликования спокойным и суровым остался только сам Вожников.
«Вот у меня и есть десять тысяч ратников, – подвел он итог своих полугодовых трудов и стараний. – Остался последний дюйм. Смогу?»
Его внутреннее чувство молчало, не предвещая смертельной опасности. Но ведь выжить можно и после разгрома. Жить можно и рабом, и калекой в темнице на крепкой цепи. В Жукотине, прежде чем попасть в плен, он тоже никакой опасности не ощущал.
Однако обратный путь Вожников отрезал себе еще три месяца назад, когда уговорился с посадником Александром Фоминичем о поставках припасов и фуража. Путь теперь у Егора оставался только один: на Москву!

– Ах ты погань безродная! Ах ты кобель бессовестный! Мерзавец! Клятвопреступник! Христопродавец! Подонок, негодяй!!! – От запущенных в голову чернильницы и масляной лампы Егор увернулся, но слова, конечно же, угодили в цель. – Тварь, змея подколодная! Ненавижу! Даже не подходи!!!
– Да что с тобой, любимая? – остановился Егор, ошалело наблюдая, как его жена, мечась по своей горнице, лихорадочно скидывает в сундук свитки, переплетенные тетради, какие-то рукописи, вышивку и бумагу.
– Не было ничего, говоришь?! – вскинувшись, в ярости выставила в него указующий перст княгиня. – А почто тогда войну со свеями оборвал и на Москву ярость новгородскую направил?! Погань ты! Хуже навоза! Свейка-то была уродиной, кожа да кости, глаза жабьи, титьки мешками – ан за один грех с нею и людей своих предал, и город весь, и задумки все прахом пустил, мои старания тоже!
– Какой свейкой? – окончательно растерялся Вожников.
– Той самой, с которой вы в Або кувыркались!!! – заорала Елена. – Раз штаны свои перед нею спустил, теперь сразу и мир тебе со свеями потребен стал, и поход супротив Москвы понадобился, и гнев новгородский на юг от бургомисторши любезной отводишь!
– Не было у нас ничего, я же тебе говорил!
– Замолчи! Я же не слепая! Вижу, по чьей прихоти ты бегать начал! Под чью дудку пляшешь ныне! – Она захлопнула сундук и застучала в дверь, клича дворового: – Федот, сюда поди! На ушкуй неси, собрала все!!!
– Да говорю же, Лена, не было ничего у меня с этой чертовой бабой! – чуть не взвыл из-за безумия супруги Егор. – Ради тебя на Москву иду! Ты же этого от меня добивалась, ты супротив Василия меня направляла, ты слабости его хотела! Теперь у меня сила есть, я его нагну!
– Врешь ты все, кобель паршивый! Как ни оправдывайся, ан я тебя насквозь вижу. Блядун ты безмозглый! Срам у тебя заместо разума! За девку пустую судьбу свою в прах разрушил, меня по миру пустил, страну целую угробил! Повесит тебя князь Василий на осине у нужника своего – и правильно сделает!!!
Она рванула на себя дверь, выскочила из горницы.
– Чтоб глаза мои тебя больше не видели! Ненавижу!!! – Она с силой захлопнула створку и тут же распахнула снова: – Чтобы окрест меня и земель моих более не показывался! Вдова я отныне, понял?! Вдова! Нет тебя для меня более!!!
– Тьфу, зараза, – сплюнул на пол оставшийся в одиночестве Егор. – Вот бесова душа. Огонь, а не баба! Ее бы хорошо в крепость вражескую метать, чтобы пожары занимались. А то ведь так и норовит собственный дом спалить.
На женину истерику он ничуть не обиделся. Искренняя страсть, с которой кидалась на него Елена, лишний раз доказывала ее сильнейшее чувство. И совсем не ненависти – любви. Будь он супруге безразличен – разве мучилась бы она так от ничем не подкрепленной ревности?
– Ничего… Перебесится, успокоится, сама вернется, – махнул он рукой. – На холодную голову поймет, какой дурой выставилась. На пустом месте этакий хай поднять!
Гнаться, успокаивать, уговаривать Елену Егор не собирался. Во-первых, пока она в таком состоянии – бесполезно. А во-вторых – механизм был запущен, и отвлечься от тщательно продуманного плана, потерять хоть несколько часов Вожников не имел никакой возможности. Ныне он только числился воеводой, командиром нескольких тысяч доверивших ему жизни людей. В настоящий момент атаман оставался всего лишь одним из винтиков, приведенных в действие даже не сегодня, а целых два месяца назад.
– Дозволишь, княже? – заглянул в горницу плечистый и угрюмый седовласый амбал.
– Забирай, – махнул рукой Егор, пропуская слугу к сундуку. – Перемелется, мука будет. За пару дней остынет, потом сама все поймет.
Ватажники, что проверяли оружие и снаряжение перед новым походом, с удивлением наблюдали за свитой княгини из нескольких девок, нянек и упитанной стряпухи, потянувшихся с пухлыми мешками к воротам. Следом быстрым шагом неслась княгиня Заозерская в усыпанном жемчугами дорогом платье и с непокрытой головой. За ней с трудом поспевали несколько портовых грузчиков, несущих за ручки тяжелые сундуки.
Для бегства домой Елена наняла морской ушкуй. На нем, в отличие от речных разбойничьих, имелись каюты и две мачты с хорошим парусным оснащением. Команда же состояла всего из полутора десятков человек. Весла и места для гребцов здесь тоже имелись. Но всего на шестерых моряков. Под веслами морской ушкуй ходил только в самом крайнем случае.
– Отчаливай! – скомандовала кормчему княгиня, едва только поднялась на борт.
Однако капитан оказался человеком куда более разумным и сперва дождался, пока амбалы занесут и разместят в каюте пассажирки ее вещи, сойдут на берег, и только после этого приказал скинуть с быков толстые причальные концы.
Поплыв вниз по течению, ушкуй всего за несколько часов, еще засветло, добрался до порогов. Кормчий послал молодого помощника узнать у знатной пассажирки, не желает ли она переночевать на одном из здешних постоялых дворов. Все равно ведь на берег высаживаться. Но ответ был решительным: плыть дальше, несмотря ни на что!
– Кто платит, с того и спрос, – пожал плечами привыкший ко всему кормчий, направляясь к причалу.
Все люди – и пассажиры, и команда, сошли на влажные от брызг жерди, а потом, по выложенной известняковыми плитами широкой тропе, отправились вниз по берегу пешком. Волочильщики же, зацепив за нос ушкуя толстый и лохматый, пропитанный дегтем канат, стали медленно стравливать его, опуская судно по узкому проходу, пробитому через пороги под самым берегом.
Кормчий крестился и молился, наблюдая с тропы, как стремительные потоки швыряют его корабль из стороны в сторону, то подбрасывая, то опуская, так что мутная вода перехлестывает через палубу, раскачивая и играя, словно веселый котенок с пойманным мышонком. Мало кто из пассажиров верил, что после подобного издевательства их ушкуй уцелеет и сможет продолжить путь. Одна только княгиня Елена Михайловна, грызя ногти, смотрела не на воду, а на уходящую в Новгород наезженную дорогу. Но за долгие часы, необходимые для преодоления водного препятствия, на тракте никто так и не появился.
На борт люди вернулись уже в полной темноте. Княгиня, уходя в каюту, решительно приказала плыть дальше. Однако кормчий рисковать не пожелал. Отойдя по течению на пару верст, он приказал сбросить якоря и самое темное время переждал, отсыпаясь у себя в каморке. Однако на рассвете он был уже у прави́ла. Когда на палубу вышла пассажирка, судно, подняв носовой парус, бодро мчалось между зелеными низкими берегами.
Елена, не говоря ни слова, встала на корме, глядя в бурлящую струю, убегающую из-под дубового киля. Кормчий смотрел вперед, она назад, а ушкуй мчался и мчался по темной воде, увозя княгиню Заозерскую от прежней жизни в неведомое будущее. Домой.

Глава 8

Августа 1410 года

Всего в пяти верстах от города на просторный свежескошенный луг, через перелесок от Московского тракта, около полудня пятого августа закатился длинный крестьянский обоз. Ехавший первым седовласый рыжебородый мужик в картузе и косоворотке, опоясанный ремнем с дорогим, с серебряной отделкой, поясным набором и в атласных шароварах, заправленных в красные юфтевые сапоги, спрыгнул на траву и начал громко распоряжаться, какому из возков куда ехать, где вставать, куда разгружаться. Лагерь получался весьма просторный – пара сотен человек заняла столько места, что хватило бы и для десяти тысяч. Мало того, разгрузившись, каждый из приехавших развел не один, а целых пять костров, развесил котлы, наполнил водой. Над иными разместили бараньи и козьи туши, где-то приготовили для запекания рыбу.
Ближе к вечеру вода в котлах забурлила. Прибывшие засыпали туда крупу, добавили для аромата жира и сала, заправили солью. Разгребя угли, прикопали обмазанную глиной рыбу, снова засыпали жаром. Под готовой кашей огонь пришлось, наоборот, заливать. Над пустынными полями, перелесками и озерами поползли сводящие голодный желудок ароматы. Непонятным оставалось только одно: зачем? Зачем переводить продукты на запах? Ведь пара сотен человек, даже если не побоится лопнуть, даже если будет работать ложками не переставая, столько еды не съест, наверное, даже за месяц.
Однако уже во тьме на запах вдруг свернула огромная толпа, заполонила луг, сбираясь возле поднятых вымпелов, стреноженным лошадям навесила торбы, взялась за ложки, стремительно опустошая котлы, быстро покромсала ломтями мясные туши, выкопала рыбу, запила угощение слабой бражкой и разлеглась на попоны, подложив под головы седла, чтобы на рассвете, наскоро хлебнув кулеша, снова подняться в стремя, вернуться на дорогу и унестись дальше.
Поднявшееся над горизонтом солнце осветило все такой же, почти пустой луг, только теперь вытоптанный и изрытый копытами, покрытый черными углями кострищ и пахнущий конским навозом. Обозники, прибывшие сюда прошлым полуднем, с прежней неспешностью собрали котлы, вертелы, погрузили их на телеги, запрягли чахлых крестьянских кобылок и тоже покатили по своим медлительным хозяйственным делам…
Прокормить армию – задача весьма непростая, требующая хорошей организации, знаний и средств. Нужно не только знать, сколько понадобится провизии и какой, сколько фуража, куда и к какому сроку? Нужно все это добыть, доставить, передать каждому бойцу. Не меньше, чем нужно – чтобы он не голодал, но и не больше – чтобы лишняя еда не осталась и не портилась понапрасну. Задача, связанная не только с делением и умножением, но и с получением своевременной информации о численности войск, маршрутах их движения, состоянии дорог…
В общем – проблема довольно сложная, которая на протяжении многих веков решалась самым простым и эффективным способом: никак. По сложившемуся к пятнадцатому веку обычаю каждый призванный на службу воин должен был иметь запас продуктов с собой и самостоятельно их добывать или готовить по мере необходимости. Чаще всего, конечно же, ратники готовили не каждый на себя, а объединялись в компании по дружбе, родству или землячеству, скидывали свои продукты в общий запас и ели из одного котла. Однако это мало что меняло. Каждый день, добравшись до места привала, бойцы должны были найти дрова, развести костер и приготовить еду. Причем не в диких местах – а там, где дрова и место нужны еще многим сотням людей. И только после этого расслабиться и отдыхать.
Не было ничего удивительного, что за день такая армия проходила не больше десяти верст, потратив на дорогу от силы половину дня, а остальное время осваиваясь на временной стоянке. Нетрудно догадаться, что, если людей привести к готовому лагерю – пройти за день они смогут этак вдвое больше, чем обычно. Даже более – ведь им не понадобится тащить припасы на себе.
Впрочем, что – люди? Они хотя бы наедаются всего за четверть часа! А вот лошади жрут не меньше восьми часов в сутки. Восемь часов спят, восемь едят, и только восемь способны идти под седлом. Достаточно скакунов не кормить, хорошенько при том понукая, – и они пройдут за день все шестьдесят верст вместо двадцати. И на второй пройдут. Правда, на третий – начнут падать.
Но если всадники найдут на месте привала свежих лошадей вместо загнанных до изнеможения…
Закупая провиант и фураж, заказывая табуны лошадей еще за полтора месяца до похода, Егор, конечно же, очень сильно рисковал. Но ушедшие вперед под видом богомольцев, переселенцев, купцов приказчики Михайлы Острожца наметили места стоянок, приготовили дрова и припасы, наняли людей, которые наварят каши и зажарят мясо, подогнали табуны… И когда в намеченный день новгородская армия двинулась в поход – после непривычно длинных переходов она останавливалась только для краткого ночлега. Шесть часов, не более.
Полтора пуда золота Егор потратил вовсе не на еду, брагу и лошадей, как думал наивный Острожец. Князь Заозерский купил на это золото величайшую ценность, которую еще не научились замечать в этом мире: он купил время!
Обычная армия, даже поспешая, идет от Новгорода до Москвы ровно месяц. И еще на дальних подступах ее встречают неспешно исполченные княжеские рати бок о бок с союзниками. Вожников с девятью тысячами всадников просвистел этот путь всего за шесть дней. И оцепил столицу великого князя плотной осадой еще до того, как до Василия Дмитриевича добралось известие о том, что собравшееся на берегу Волхова вече решило объявить ему войну.

Августа 1410 года
Москва 

Медленно переставляя ноги, князь Василий вышел в львиные палаты, остановился перед обитым красным бархатом креслом, поставленным напротив распахнутого окна, отвел назад руки, оперся ими о подлокотники и осторожно опустился на сиденье. Подскочивший слуга торопливо накрыл его колени мягким войлочным одеялом, подбив его с боков, и тут же скрылся за спиной правителя, замерев и даже почти не дыша.
Напротив княжеских окон стояло уникальное сооружение – «часник чудный и самозвонный», изготовленный шесть лет назад московскими ремесленниками под руководством греческого монаха Иосифа. Башня высотой в половину церкви имела наверху окно, и там, за стрелкой, крутился диск с нанесенными на нем цифрами. Диск сдвинулся на очередной вершок, и над площадью прокатился тонкий серебряный звон. Почти тут же дверь в расписанную львами, деревьями и котами комнату распахнулась, и внутрь ворвался постельничий боярин Возрин:
– Новгородцы, княже!!! Новгородцы у города! Полки многие, тысячи и тысячи!
– Какие еще новгородцы, откуда? – Забывшись, князь вскочил, вскрикнул от боли и упал обратно. Болезненно поморщился, но мысли его все равно устремились к возникшей опасности: – Ты ничего не перепутал?
– Они охватили весь город, поставили сотни на дорогах, повязали идущих сюда крестьян и купцов, ныне же строят лагерь и туры осадные. Пытались стрелы метать в караульных, но ни в кого не попали. Стража затворила ворота и подняла мосты, ныне все бояре брони надевают и вооружаются.
– Проклятие! Неужели они проведали о смерти моего верного Афанасия? Откуда? – Князь оперся руками о подлокотники, с усилием встал, поморщился. Боли в ногах к середине дня становились просто нестерпимыми. Сейчас бы полежать, отдохнуть. Если дать ногам хоть небольшой отдых, всегда становится легче. По утрам они вообще кажутся здоровыми. Или после бани… Князь Василий скрипнул зубами и покачал головой: – Как же так? Полумесяца не прошло, как воевода преставился, а рати чужие уже под стенами! Как они успели прознать, откуда?
– Позволь помочь, княже! – кинулся к нему слуга, попытался поддержать под локоть, но великий князь решительно его отпихнул:
– Я еще с ног не падаю! Ступай, вели кольчугу мою доставить, шелом и саблю персидскую.
Отрок кинулся исполнять поручение, а Василий тут же ухватился за спинку кресла. Увы, но с ног он все-таки падал. Руки оставались крепки, но хворь жрала его бедра и колени. Правитель крепился, не желая показывать слабость – но получалось это далеко не всегда.
Князь Василий глубоко вдохнул, стиснул зубы и твердым шагом вышел из палаты, громко приказав ожидающим снаружи боярам
– Коня! Я еду к Боровицким воротам!
Слуги вынесли поддоспешник, кольчугу и наборный пластинчатый пояс, покрытый тончайшим рисунком из эмали по серебру. Ножны сабли были украшены так же, а в оголовье клинка сиял кровавым глазом крупный индийский рубин. Бывалый воин, великий князь просто вскинул руки – слуги накинули войлочную куртку, застегнули на боку, так же, через голову, набросили кольчугу. Шлем поверх тафьи он надел сам, застегнул под подбородком ремешок и, внутренне холодея, стал спускаться к подведенному к ступеням скакуну.
Однако холопы успели перестроиться, закрывая его от боярской свиты, плечистый Прохор подскочил сзади, помог князю поднять ногу до стремени, чуть присел, подводя плечо под ягодицу, резко выпрямился, вскидывая господина в седло.
Здесь Василию уже никто не мог противостоять. Он уверенно подобрал поводья, огрел скакуна по крупу хлыстом и помчался вперед. Следом, буквально по пятам, скакали ближние холопы и постельничий. Даже самых близких и верных бояр они не подпускали к правителю Московского княжества ближе, чем на полусотню шагов. Благодаря их стараниям от чужих глаз удалось скрыть и то, как правителя сняли с седла. Однако на башню по ступеням великому князю пришлось подниматься самому. Подниматься твердо и уверенно, ничем не выдавая страданий. Ибо на него смотрели многие десятки глаз. Воины, что будут защищать город, должны видеть перед собой сильного и уверенного в себе правителя, а не слабака, не способного даже ходить без посторонней помощи.
– Где они? – Выйдя на верхнюю боевую площадку, князь пересек ее и поскорее оперся на стену между каменными зубцами.
– Вон, – тонкоусый и безбородый царевич Яндыз указал плетью на плотницкую слободу, среди улиц и дворов которой происходила необычная суета. – Мыслю я, они разберут срубы и соорудят округ себя крепость, а лагерь окажется на освободившемся месте. Ведомо мне, там бьют ключи. Много воды. Ратному лагерю надобно много воды.
Статный, русоволосый, белолицый и кареглазый царевич Яндыз, сын Тохтамыша, был настоящим Чингисидом. Ему повезло оказаться на охоте, когда хан Булат, придя к власти после бегства дяди, резал братьев, ровно овец, дабы избавиться от иных претендентов на титул правителя Золотой Орды. И о дальних родственниках – тоже не забывал.
Яндыза об опасности предупредил вестник, вовремя посланный преданной нянькой, и царевич без колебаний помчался с охотничьей свитой прямо через степь, куда глядят глаза. Боги небес были милостивы к нему и вывели к каравану, с которым он и добрался до Дона, а по нему и вверх, спрятавшись от убийц во владениях московского князя. Вскоре вслед за ним приехал подарок от брата: отрезанная голова няньки. Это был достаточно ясный намек на то, что новый хозяин Орды умеет карать тех, кто идет против его воли, и обязательно вычистит свои владения от всех несогласных.
Яндыз намек понял и в родные степи более уже никогда не показывался, навсегда оставшись одним из бояр в свите Василия Дмитриевича. Он был хорошим воином: храбрым и умелым. Но – Чингисидом, и потому считал себя родом выше московского князя. Посему великий князь опасался выдвигать его в воеводы и давать под руку много людей. Кто его знает – а вдруг захочет править, а не подчиняться?
– Дозоры они поставили вон там, под липами, в тени, – продолжал царевич. – Несколько обозов перехватили, более по трактам никто не пойдет. Посему и людей для стражи много не надобно. Со двора Златоустовского монастыря тянут сюда бревна, начали копать. Полагаю, туры дальние ставят, ночью ближе попытаются придвинуть.
– Уже и копают? – изумился князь. – Когда же они успели? Токмо пришли, а туры уже почти стоят?
– Табор здесь ден десять стоял. Медники из Смоленска товар привезли, но на торг попасть не пытались, – ответил голубоглазый боярин Висляков, пригладив мягкие и пушистые, как кошачья шерстка, усы. – Вроде как мыта заплатить пожалели. Ан ныне все с новгородцами заодно работают. И инструмент заготовлен, и лес, и места нужные колышками помечены.
– А ты куда смотрел, рохля?!
– Дык… Не делали ведь ничего. На лугу стояли – так уплатили за постой-то. А что гуляли в предполье, так на то запрета нет.
Великий князь только укоризненно покачал головой, уже в который раз жалея, что так не ко времени покинул его верный и мудрый воевода Афанасий Конь. Уж он-то безобразия бы такого не допустил. Быстро бы гуляк любопытных с колышками на дыбе над жаровней подвесил.
– Не может быть, княже! – вдруг вытянул вперед руку Яндыз. – Таран!
Все дружно повернулись в указанном направлении и увидели, как два десятка новгородцев катят к турам толстенное бревно. Неподалеку за ними покачивалась в запряженной волами повозке большая железная калабаха. Все отлично знали, что все это означает: на бревно будет насажен этот железный наконечник, таран подвесят на ребра, подтянут к воротам или стене и будут выбивать створки ворот или камни из стены. Смотря что выберет целью новгородский воевода.
– Но когда они успели все это привезти?! – только и развел руками Василий.
– Вестимо, заранее. С каким-то из купеческих обозов, – чуть ли не радостно пояснил боярин Висляков. Отчего веселился, непонятно. Право слово, татарину Яндызу Василий доверял больше. Однако поручение все же предпочел дать своему, москвичу.
– Видишь, боярин, охраны у тур нет совсем? – показал на работающих врагов князь. – Бери людей, сколько есть у башни, выходи, поруби этих смердов, а наконечник таранный увези или в ров хотя бы скати. Новый, мыслю, они скоро подвезти не смогут.
– Сделаю, княже, – молодой удалец помчался вниз.
– Полонян бы хорошо хоть пару захватить, для допроса, – негромко произнес царевич.
– Да уж догадается, я так мыслю, – сказал Василий.
Внизу послышался скрип – от ворот вниз медленно поползла широкая секция подъемного моста.

Командовать новгородской армией было приятно и легко. И прежде всего потому, что никто из бояр в поход на Москву не пошел – побрезговали. Не Москвой, конечно же, а Егором. Не пожелали подчиняться приказам бродяжки без роду и племени. Ведь номинально будучи князем – как муж законной княгини и владетель Заозерского удела, – по происхождению он был никто, безродный простолюдин, невесть откуда выбредший к Шексне и удачно примкнувший к воровской шайке. И хотя, с одной стороны, у него имелась на плече родинка, вроде как доказывающая родство с вожской ветвью потомков князя Ярослава, с другой – отсутствовала «документальная родословная», навроде той, которая выдается при продаже породистым песикам. Сиречь, «доказательной базы» хватало аккурат на то, чтобы признавать Егора князем, когда это выгодно, и презрительно морщиться, когда в нем нужды не возникает.
Однако для армии все это пошло только на руку. Здесь оказались либо опытные ватаги во главе со своими атаманами – людьми активными и инициативными, либо те, кто свой ратный путь в ватагах начинал, либо бойцы, записавшиеся к князю Заозерскому в команду ради его славы удачливого командира. И первые, и вторые, и третьи доверяли Егору целиком и полностью, без малейших пререканий исполняя любой его, даже самый дурацкий приказ.
– Воевода, надо бы избы слободские разобрать и укрепления вокруг лагеря поставить! Лето на дворе, не замерзнем. А без укреплений тяжко придется, коли москвичи на вылазку решатся.
– Не надо.
– Э-э-э… Тебе решать, атаман.
– Воевода, надо бы туры ближе к стенам поставить! А то тараны собранные далеко тащить будет.
– Не нужно.
– Вели засеку у тур поставить, атаман. Как бы москвичи пороки не порубили, коли вылазку устроят!
– Не велю. Оставьте как есть.
– Э-э-э-э… Тебе виднее, атаман.
В первый же день князь Василий и вправду предпринял вылазку против полевых земляных укреплений, окруженных частоколом, в которых Егор предполагал строить камнеметы и тараны. Однако все это было банально и предсказуемо. Едва подъемная секция моста, отделившись от ворот, поползла вниз, как сотник Феофан, следуя заранее отданному распоряжению, приказал своему отряду, отдыхающему возле оседланных коней на наволоке между слободой и Москвой-рекой, подниматься в стремя.
От угловой башни до тур было примерно полтора «перестрела» – дистанции полета стрелы. Чуть менее километра. Мгновенно такое расстояние не преодолеть.
Княжеская конница, выйдя из распахнутых ворот, сперва собралась на берегу рва в плотную массу, потом сдвинулась с места и стала разгоняться для атаки: острые шлемы с флажками на макушках, сверкающие начищенными пластинами колонтари, переливчато блестящие кольчуги, щиты-капельки с нарисованными по алому фону золотыми львами и драконами, опущенные рогатины с длинными и широкими, как мечи, наконечниками. Под каждым – полощется на ветру тряпичная кисточка разноцветная, яркая, веселая… и предназначенная для впитывания человеческой крови. Чтобы по древку не текла, и оно в руке не скользило.
В этот момент вылетели от реки на перехват все три пасторские сотни: сияя шлемами и зерцалами, прикрываясь щитами с алыми львами и драконами на синем и зеленом фоне, опустив длинные остроконечные пики, способные при ударе на полном скаку пробить насквозь стену рубленой деревенской избы.
Московская конница, увидев врага, стала поворачивать: получить удар в бок, понятное дело, им не хотелось. С чердака двухэтажного дома в плотницкой слободе Егор увидел, как на полном скаку сошлись лоб в лоб две плотные массы, и невольно зажмурился, слыша треск копий, скрежет рвущегося железа, хруст ломающихся костей и раскалывающихся щитов, жалобное конское ржание и злобный хрип, крики боли. Две рати смешались, засверкали мечи и сабли, сталь зазвенела по стали.
Новгородцев было больше почти вдвое, и они, естественно, противника начали теснить. Егор от предвкушения удачи прикусил губу и сжал кулаки… Но нет, на угловой башне труба заиграла отступление. Вместо того чтобы выслать подмогу, князь Василий предпочел дать приказ на отход. Московские ратники попятились, повернули коней, закидывая за спину щиты и пуская скакунов в галоп. Пасторские сотни ринулись в погоню – но у самого моста лучники с башни и ближних стен засыпали их стрелами, и новгородцы отпрянули назад. Завершая первую схватку войны, подъемный мост медленно пополз вверх.
На зеленом поле остались лежать полторы сотни лошадиных туш и немногим меньше убитых и раненых ратников. Ватажники уже ходили между ними, освобождая от доспехов, перевязывая, относя в рассыпавшийся по слободе лагерь. Здесь и своим, и чужим с равным тщанием накладывали лубки на переломы, закрывали раны болотным мхом и заматывали чистыми полотняными лентами, устраивали на телегах на мягком сене, чтобы отправить к далекому родному Волхову.
Христианское милосердие не позволяло новгородцам глумиться над захваченными в плен беспомощными врагами, пытать их, убивать, калечить. Милосердие, а также то, что за каждого полонянина после подписания мира князь Василий заплатит выкуп.
Туры, в которых никто толком не успел даже испугаться, не пострадали – полностью подтвердив правоту атамана. Москвичам это не понравилось – и надвратные башни грохнули огнем, тут же утонув в белых дымных облаках. Каменные ядра, звучно прошелестев в воздухе, вздыбили землю перед турами и слева от них.
– Следующий залп дадут только в сумерках, – предсказал Егор и окликнул вихрастого паренька, рядом играющего с ножом: – Федька! Скажи, чтобы нам оседлали лошадей. Посмотрим, что вокруг города творится. А то как бы кто излишней инициативы не проявил.
Москва великого князя Василия Дмитриевича была белокаменной, построенной из известняковых блоков, да еще и оштукатуренной для пущего блеска. Размерами же оставалась в пределах хорошо знакомого Вожникову по туристическим поездкам Кремля. Плюс – Китай-город, вплотную примыкающий к крепости ниже по течению реки. Размерами он был такой же, как и свой старший брат, но вот таких же роскошных стен не имел. От новгородской рати его защищали свежевырытый ров и земляной вал с высоким частоколом поверху.
Проехав вдоль всех стен на дистанции перестрела, Егор ни одного пушечного ствола в Китай-городе не углядел. Но лучники тут были куда злее, нежели в самой Москве, стрел не жалели, пытаясь достать всадников через бойницы даже на предельном для себя расстоянии.
– Может, здесь главный штурм устроить, атаман? – предложил Осип, едущий чуть сзади и справа. – Здесь оборона куда как слабее.
– Это и плохо, – ответил Егор. – Возьмем Китай-город – Москва даже не вздрогнет, придется штурмовать отдельно еще раз. Возьмем каменную крепость – Китай-город и так нашим станет, от атаки из города ему не устоять. Поэтому ломать не слабое место станем, а самое прочное. Боровицкую башню у реки. Плюс еще в паре мест надобно шум устроить для отвлечения внимания.
– Воля твоя, атаман.
– Я так смотрю, в моем понукании никто нигде не нуждается, – Егор, почти доехав до Москвы-реки, натянул поводья. – Дороги подъездные перекрыты накрепко, дозоры стоят, дежурные сотни есть между каждыми воротами… Осип, сотников и атаманов вечером в дом ко мне созови. Раскидаем, кому в какое место бить завтра с утречка. Тихон, сотням пасторским от меня в благодарность за храбрость пять бочонков вина выкати. Но только пьют пусть не у себя, а на предполье, между турами и слободой.
– Нехорошо, атаман, – покачал головой умудренный опытом воин. – Пьянка в походе – к беде.
– Я знаю, – согласился Вожников. – Но храбрецов поощрить страсть как хочется! И это… Не забывайте: крестьян окрестных не трогать! Чтобы ни одного яблока из их садов не сорвали и ни одной девки не притиснули! И атаманов прочих о том предупреди!
Егор предупреждал об этом сотников и атаманов на каждом привале на протяжении всего похода, аккуратно обходя все встреченные города и крепости, проносясь на рысях через деревни и хутора. Не трогать, не беспокоить, не обижать. Странная блажь князя Заозерского ватажников удивляла: для чего еще смерды существуют, как не для того, чтобы их обдирать и позорить? Однако атаман есть атаман – слушались. Тем паче что воевода взял всех на свой кошт, никто не голодал и нужды ни в чем не испытывал.
– Да помним, помним, княже, – сказал ушкуйник. – Не боись, не обидим.

Штурм начался на рассвете. Сразу в трех местах к текущей вдоль белокаменных стен реке Неглинной ринулись сотни новгородских воинов. Бежали парами: один с большим щитом, прикрывая себя и напарника от стрел, другой с мешком, полным земли. Добежав до берега, ватажники сбрасывали мешок в воду и тут же драпали обратно, забросив щит за спину.
Московские ратники, не жалея казенных стрел, споро работали луками, но без особого успеха. Выцелить мелькающую под щитом ногу или подловить момент, когда враг, открывшись, сбрасывает мешок, было не просто. Лишь изредка кто-то из новгородцев, вскрикнув, падал в воду с пробитым животом или же с руганью убегал, унося стрелу в плече или ноге. Куда опаснее были пушечные залпы. Длинные кованые стволы стреляли по очереди раз в полчаса – но каждый раз каменная картечь прокладывала в толпах осаждающих широкие просеки. Удары окатанной речной гальки и гранитного щебня сбивали людей вместе со щитами, проламывали доски насквозь, ломали ребра, ноги и руки…
К счастью, этим все обычно и заканчивалось. Дураков среди воинов не было, головы из-за щитов не высовывали. Галька же, пробив деревяшку, была уже слишком слаба, чтобы расколоть закрытую шлемом черепушку или войти в тело, оторвать встретившуюся на пути конечность. К вечеру знахари и лекари, травники и священники собрали для отправки в Новгород обоз увечных числом под сотню человек – убитых же при том насчитали всего троих.
Однако цели своей ватажники добились. Русло реки наполнилось мешками настолько, что течение ее с этой стороны остановилось, отвернув в прорытый вдоль Китай-города ров. Теперь, наверное, – протоку, быстро подмывающую никак не укрепленные берега. Выделив несколько сотен, работавших активнее всех прочих, Егор наградил их вином – снова пятью бочками, – что вызвало у всех заметное воодушевление. Или точнее – почти у всех… После заката в занятый атаманом дом пришел сотник Феофан:
– Дозволь слово молвить, князь Заозерский…
Воин, седовласый и седобородый, с опытом и немалой силой, да еще и отличившийся во вчерашней схватке, заслуживал уважения, и потому Вожников поднялся навстречу:
– Почту за честь, уважаемый Феофан. Прошу поужинать со мной, чем Бог послал. Преломим общий хлеб, сотник. Это вроде как даже за побратимство может считаться, – дружелюбно улыбнулся гостю Егор.
– Благодарствую, княже, – кивнул пасторский воин, подошел к столу, за которым атаман пировал со своими верными ушкуйниками, взял его кубок, поднес к лицу, понюхал. С некоторым недоумением произнес: – Сбитень? Сам сбитень пьешь, а воинов вином угощаешь?
– Так ведь не всех, сотник, – напомнил Егор. – Токмо сотен пять самых отличившихся. Остальные девять тысяч насухую вечеряют.
– Все едино, – вернул кубок владельцу Феофан. – Пьянка в походе – путь к гибели. Кабы и ты сейчас хмельное что отведывал – увел бы сотни свои от греха, так и знай. Гнева епископа Симеона не испугался бы. Теперь же и не знаю…
Ватажники недовольно загудели. Однако сотник был не тем воеводой, которого можно попрекнуть трусостью, и потому с обвинениями никто не торопился.
– А ты садись, Феофан, в ногах правды нет, – атаман поднял со скамьи Федьку. – Скажи, что еще тебя тревожит? Я твоему опыту доверяю. За совет мудрый в ножки поклонюсь и ему последую. Федя, найди чистый ковш для нашего гостя! Да сбитня ему зачерпни. От сбитня он, мыслю, не откажется.
– За честь такую благодарю, – сотник сел за стол справа от князя Заозерского. – Но душой кривить не стану. Неверно ты, княже, осаду города ведешь. Не по правилам. Когда осаду начинаешь, ворога надобно перво-наперво тыном окружить, сразу за рвом оный поставить. Из-за того укрытия лучники твои защитников на стенах разить смогут, по воинам твоим стрелять помешают. Машины осадные надобно рядом с градом чужим строить. Дабы, едва готовы будут, работать сразу могли. Напротив ворот всех валы земляные с турами поставить, дабы вылазкам вражьим помешать. Свой лагерь также расчистить надлежит да со всех сторон стенами укрепить. Срубы все, избы ремесленников сбежавших разобрать, округ поставить и землей для крепости засыпать. А то ныне сам в окно выгляни. Коли рати московские из ворот выйдут, то беспрепятственно прямо сюда примчатся и убежище наше разорят, а самих порубят, да до самого Новгорода плетьми погонят. Тут же и оборониться толком не выйдет: где дом, где забор, где сарай. Плечом к плечу не встанешь, единым порывом на ворога не двинешься.
– Ты мудр и опытен, Феофан, – кивнул Егор. – Да только попомни мое слово: нет нужды труда столько вкладывать в то, что и без того скоро достигнуто будет. Река за сегодня, может, и не засыпана, да только мешки уже совсем неглубоко падают. Через два дня до стен по ровному пути дойти сможем, а там и пороки готовы будут. Об заклад готов биться, что через четыре дня мы войдем в город. А коли так, то зачем с лишними турами мучиться?
– Войти мало, княже. У князя Василия под рукой воинов сотен сто пятьдесят будет, не менее. Нас же всего девять тысяч. Одолеем ли их на родных-то улицах?
– О том не беспокойся, друг мой. Одолеем, – уверенно кивнул Егор.
– Самоуверен ты зело, княже. Рисков и беспечен. Кабы не успехи прежние… – Седой сотник укоризненно покачал головой. Принял поднесенный Федькой ковш, поднялся. – Помни все же, князь Заозерский: удача – девка капризная. Особо на нее не полагай. Меч булатный да стена крепкая понадежнее будут. Твое здоровье, княже!
Он выпил, утер усы и вышел из-за стола.
– Что делать станем, атаман? – спросил Осип Хвост в повисшей тишине.
– Надеяться на удачу, – развел руками Егор. – Тимофей, как схроны, приготовил?
– Все сделано, атаман. И снаряжение осадное твое там уже упрятано, и люди многие верные приказа ждут, и проводников упредил. Готово все. Токмо приказ нужен.
– Что готово – это хорошо, – кивнул Вожников. – Жалко только, приказ сей только князь Василий может отдать. Придется покамест подождать.

– Княже, они сошли с ума! – Царевич вскинул обе ладони к небесам, призывая Аллаха в свидетели. – Сам посмотри. Новгородцы ни тынов не поставили, ни ворота турами не загородили, у них возле пороков, что на предполье строятся, никакой охраны нет! Лагерь тоже никак от набега не защищен. Как слобода стояла, так они в нее и заселились, ровно ремесленники городские. Даже забора не подправили. Что ни вечер, допьяна напиваются и на лугу в бесчувствии лежат. Дозволь мне ударить на них, великий князь! Дай мне свою дружину – и сегодня же вечером я приведу их воеводу на аркане! С петлей на шее приведу, на коленях будет стоять и милость у тебя выпрашивать!
– Зело странно сие, – ответил Василий Дмитриевич, наблюдая с башни за московским предпольем. Он был не в настроении. Сегодня болезнь одержала над ним очередную победу: из-за сильных болей в ногах великий князь приказал принести на боевую башню полотняное дорожное кресло, подарок тестя Витовта, и следил за ходом сражения из него. Князь злился и на себя, и на войну, и на погоду, и на врага, и на дружину, а потому горячности опального Чингисида совсем не разделял. – Подлы новгородцы, вороваты и бесчестны, но дурости за ними никогда не замечалось. Коли беспечны столь явно, стало быть, есть для того основание. Может статься, у них там ратей собрано на дальних подступах тысяч двадцать? Ринешься очертя голову со всей дружиною моей – а вас там стопчут всех до единого. Кто тогда город останется защищать? От старых да малых толку не выйдет, им стен не отстоять.
– Было бы много, мы бы их увидели, княже! Дымы от костров за лесом поднимались бы, сменных сотен больше бы выходило, лагерей поставили бы три, а не един, – продолжал горячиться татарин.
– Думать над сим надобно, Яндыз. Крепко подумать.
– Думать некогда, княже! Завтра они засыплют ров, подведут пороки и начнут ломать стены. Караульные сказывали, еще семь наконечников для таранов видели. Стало быть, в восьми местах ломать станут. И ворота, и стены.
– У Москвы, слава богу, стены крепкие, – перекрестился Василий. – Быстро не сломаешь.
– Ничто не вечно, княже. Коли тараны не остановить – рано или поздно, но любые стены рухнут.
– Думать надобно, Яндыз, – великий князь тяжело поднялся из кресла. – Спешка нужна только при ловле блох. Пусть пушки стреляют чаще! Я вижу, только от них польза и есть.
Однако же, несмотря на все старания приставленного к стволам наряда, новгородцы, подобно муравьям, набегали волна за волной, не жалея живота своего, и бросали, бросали в Неглинную мешки, к вечеру заполнив ее до берегов – хотя во многих местах вода и продолжала перекатываться через стремительно выросшее препятствие.
А в вечерних сумерках, когда работать стало уже невозможно, караульные Боровицкой, Колымажной и Конюшенной башен еще долго наблюдали огни в лагере новгородского войска и слышали пьяные голоса гуляющих врагов…

Боярскую думу великий князь собрал на рассвете, когда боли в ногах не так досаждали и не отвлекали от мыслей. Собрал в посольских палатах, торжественных и вмещающих куда более бояр, нежели прочие горницы и светлицы. Василий Дмитриевич желал выслушать как можно больше мнений, опасаясь упустить то, что поможет вызволить Москву из тяжелого положения, в котором она оказалась. Желательно – не умаляя его чести и достоинства и не втравливая правителя в долгие и утомительные ратные походы.
А более того, желал он увидеть лица бояр и князей, на которых опирался в управлении обширными московскими владениями.
Как назло, усаживаясь на трон, Василий неловко повернул ступню – и тут же острая волна боли прокатилась от голеней вверх, по коленям и бедрам, опоясав живот, словно раскаленными углями. Князь невольно вскрикнул и зажмурился, откинув голову назад.
Софья тут же успокаивающе положила ладонь на руку мужа. Пальцы ее были холодными и белыми, словно княгиня долго держала их в принесенной с ледника крынке с молоком. Но оставались при том совсем не влажными – сухими и слегка шершавыми.
Вроде бы пустяк – но князю и вправду стало чуть легче. Он повернул голову к сидящей слева супруге, чуть заметно улыбнулся. Женщина ответила такой же легкой улыбкой и убрала ладонь. Василий Дмитриевич немного выждал, давая обжигающей боли стать просто горячей и скатиться обратно вниз, к самому полу, наконец кивнул. Боярин Возрин вскинул посох, жахнул им об пол и провозгласил:
– Тихо! Князь молвить желает!
Собравшиеся тут же замолчали, почтительно склонили головы.
– Много тут сказывать нечего, – пригладив окладистую бороду, негромко сказал Василий. – Сами все знаете, как новгородцы нежданно город обложили. Никто о напасти той не ведал, никто бояр окрестных исполчить не успел, гонцов князьям верным отослать с призывом о подмоге тоже не получилось. Тут не то что вестника снарядить, письма написать никто не успел. Ныне же дороги все, что из Москвы идут, ворогами загорожены. Посему совета хочу спросить у вас, православные: как нам справиться с бедой нагрянувшей? Как избавиться от осады новгородской и рать собрать для разгона ворога жестокого?
Правитель Московского княжества говорил так, словно исполчить бояр и разослать гонцов должен был кто-то другой, а не он сам. И словно не он сам прозевал нападение опасного северного соседа. Однако поправить великого князя никто не посмел. Собравшиеся зашевелились, думая, что ответить.
– По воде гонцов отправить можно! – наконец решился на ответ боярин Черемин, светлоглазый и седобородый, несмотря на молодость. – Купцы почти все, знамо, как осада началась, так ладьи все свои и ушкуи от причалов увели, сбежали по реке от опасностей. Однако же лодок малых осталось в избытке. И рыбацких, и торговых, и горожан лодки. Не токмо весельные есть, но и с парусом. Уйдут они легко от татей новгородских. В Коломне гонцы в седло пересядут да с грамотами тревожными умчатся.
– Ночью в темноте вестников можно выпустить, – предложил боярин Друзин. – Проберутся тайно меж дорог, а опосля в усадьбы боярские пойдут.
– На лодке до деревни ближайшей доплыть, там коня взять покрепче да с грамотой ополчение поднимать! – дополнил его боярин Годовалов.
– К князю Витовту посольство отправить, – как-то незаметно забыв об осаде, высказался князь Ефим Вятский. – Пусть подсобит. Совместо с литвинами Новгород легко задавим!
– Коли Витовт вмешается, он сразу Псков себе в удел отрезать пожелает! – предупредил князь Нифонт.
– Князь Витовт ныне не помощник, – перебил его царевич Мамуд. – С крестоносцами Тевтонскими сеча у него страшная случилась. Вроде как и одолел ворога, да токмо половина рати литовской все едино полегла. Еще невесть чем кончится. Коли тевтонцы силы новые собрать смогут, его, может статься, еще и укрывать от беды понадобится.
– В Орду послов отправить! – предложил другой выход кто-то из бояр дальше в толпе.
– Орда зараз выход потребует, дань за десять лет! Да и неведомо ныне, кто там в ханах сидит, – возразил князь Гедимин. – Вроде как зарезали Булата, и Бунчук на его месте обосновался. А иные сказывают, что Зелени-Салтан. А иные вещают, Булата живым видели, и он ворогов своих карает. Замятня там, в Орде. Да еще и Чанибек в порубежье сторонников скликает, вернуться грозит. Нет, не поможет Орда. Самой ей подмога потребна.
– Так и Витовт тоже о поддержке молит!
Василий Дмитриевич, не вмешиваясь в ставший бессмысленным спор своей «премудрой» думы, скользил взглядом от лица к лицу, с тоской вспоминая столь верного и разумного воеводу Афанасия, и пытался понять, на кого из всех этих слуг ему можно так же надежно опереться?
Князь Гедимин? Бежал от гнева Витовтова, ибо господина своего пытался с Ордой рассорить по наущению тевтонскому, да слуги собственные его письма князю литовскому и продали. Чудом палача избежал – коего, по совести, и заслуживал. Боярин Вармалеев из Литвы убег, потому как родичи на жизнь его покушались. Однако же те, о выдаче прося, сказывали, будто это он сам старшего брата отравить пытался. Длинноносый боярин Микосин из Литвы в Москве скрылся после того, как под юбку княжне знатной забраться ухитрился. Вроде как на поединок его родичи девы опозоренной вызвали, ан ловелас предпочел шкурой не рисковать. И что это после всего сотворенного за воеводы?
Впрочем, царевичи татарские выглядели ничем не лучше. Ногаец Мамуд на брата ради места ханского пошел – да бит оказался жестоко куда меньшими силами и бежал с позором. Безусый татарин Алымбай за право стать баскунчакским беем даже не боролся, Исмета и Кабиса просто чуть не зарезали более удачливые соперники…
Нет, конечно же, все эти потомки знатных родов Москве были нужны, приютил их Василий не просто так. Вовсе не потому, что в каждый поход они выходили под рукой великого князя со всеми своими холопами, до полусотни у каждого. Набрать воинов умелых можно и куда проще, без этаких хитростей. Однако же каждый царевич, боярин или беглый князь – это оставшиеся у него в Литве или Орде родичи, через которых можно узнавать новости или слухи, через которых можно попытаться влиять на тамошние решения. Каждый знатный человек – это наследные права на те или иные земли, пастбища, уделы. Это дети, за которыми не останется отцовских грехов – но сохранится родословная, а значит – и отношения с дедами, бабками, дядьками и двоюродными братьями. В трудный час все они могут стать хорошим рычагом для воздействия на политику своих соседей…
Однако ныне все они были просто воинами, обычными ратниками, сотниками и полусотниками. Пользы реальной – никакой.
Впрочем, свои, московские, бояре тоже особого восторга у него не вызвали. Плечистый и суровый боярин Гончарин, что нетерпеливо ожидал роспуска думы у дверей, словно к отхожему месту торопился, – храбр, честен, исполнителен. Но еще ни разу сверх приказанного ничего не делал. Сам ничего отродясь не придумывал, о хитростях ратных, вестимо, даже и не догадывался. Боярин Турашин, что еще с отцом великого князя, Дмитрием Донским, в походы ходил, – ныне еле ноги волочит и чуть что за бок хватается. Князь Невзорин без хмельного дня не проводит, князь Нифонт Заозерский, чернявый и тонкобородый, когда ворог к нему в княжество пришел – удрал тут же, даже ножа не обнажив, и теперича просит, чтобы Василий Дмитриевич заместо него удел ему обратно отбивал. Трус и прохвост. Возле Софьи еще все время вертится… Великий князь из-за болезни в последние годы по мужской силе особой прыти-то не проявляет, уж очень больно конечностями шевелить… Жена же по ласкам, вестимо, тоскует. Как бы у Нифонта с Софьей чего не получилось…
От таких мыслей Василий Дмитриевич снова застонал, как от боли, – но жена тут же накрыла его руку своей, словно отдавая мужу свою силу и стойкость.
– Полна палата людей, а опереться не на кого, – тихо пожаловался ей князь. – Дружина-то одна. Коли загубит дурак, трус али неумеха, второй взять неоткуда.

Нет, конечно, были и у Москвы верные слуги и умелые бояре, что честны, отважны и находчивы. Бояре Окатин Лука, Судин Сыч, Перимов Алексей. Да только один на Смоленской дороге порубежье сторожит, дабы успеть литовские земли окраинные прибрать, коли тевтоны Витовта разгромят, другой у Дикого поля заставы укрепляет, третий в Галич отправился – в походе на Пермь союзников подкрепить. Больно ценны умелые воеводы, чтобы их у ноги без дела держать. Вот Василий един, как перст, в трудный час и остался.
И тут внезапно с грохотом распахнулась дверь, в палаты вломился царевич Яндыз, в грязных сапогах и серой от пыли кольчуге, в вороненой мисюрке, у которой с макушки, болтаясь из стороны в сторону, свисала черная волосяная кисточка, опоясанный широким, в полторы ладони, ремнем, на котором висела кривая сабля с изрядной елманью. Вид у него был усталый и сильно помятый, но куда хуже выглядел несчастный, которого он волок за туго связанные в локтях руки. Мужик был окровавлен, бос, в порядком изодранных штанах и рваной рубахе. Лицо покрыто волдырями ожогов, борода опалена почти под корень, на подбородке осталось лишь несколько курчавых спекшихся клочьев.
– Вот! – татарин швырнул запытанного человека на пол перед троном и с размаху пнул ногой: – Говори!
– Семь тысяч… – пуская на половицы кровавую слюну, простонал несчастный. – Ватажник Егорка атаманом… Заозерский…
– Что это, Яндыз? – брезгливо поинтересовалась Софья.
– Как стемнело, с нукерами я из тайного хода у Водовзводной башни вышел, госпожа, – вскинул голову татарин. Карие глаза горели торжеством, однако узкие коричневые губы, обрамленные тонкими усиками, изогнулись в презрительной усмешке: – Дозор урусский выследили, напали да посекли. Трех полонян при том взяли. Двое от расспросов кровью истекли, этот же языком еще ворочает.
– Что сказали?
– Разное сказывают. Одни бают, десять тысяч ратных ныне на Москву пришли, а иные – что семь всего. – Татарин снова пнул пленника сапогом. – Однако же трое все в том сошлись, что ушкуйник у них во главе ратей поставлен. Именем Егор, прозвищем Князь Заозерский.
– Это не тот ли тать безродный, – встрепенулся князь Нифонт, – коего племянница моя Елена на озеро Кубенское привела?
– То возможно, – согласился царевич. – Оттуда ватага ушкуйников в Новгород и пришла, охотников для разбоя на торгу собирать.
– Да, верно, – припомнила княгиня. – Егоркой его девка бесстыжая кликала. Как повенчалась – за князя Заозерского разом сочла! Помнишь, княже, рассказывала я тебе о них? О прошлом годе в Жукотине татары всех пьяными повязали, после того как город они взяли. Да в рабство и продали, победителей несчастных. Иные там и сгинули, ан Егорка этот убег, да еще и Елену бесстыжую с собой прихватил!
– Уроки прежние на пользу им не пошли! – довольно рассмеялся Яндыз. – Они и ныне, что ни вечер, как свиньи дикие напиваются и в грязи хрюкают!
– Шайку новую тати после того собрали и честных людей грабят! – добавил отчего-то радостный Нифонт, переглядываясь с княгиней. – Ты им еще увещевание посылал, княже, дабы покаялись в грехах и гнева твоего не искали.
– Не я, супруга моя, – поправил Василий. – Гонцы же, вернувшись, сказывали, что напугали душегуба изрядно и он из княжества утечь намерен… Эк он, однако, как хитро убежал! С десятью тысячами, да к Москве, стены пороками разбивать!
– С семью, – поправил Яндыз.
– То разбойники, а не воины! – выдвинулся вперед, к трону, князь Нифонт. – Кого еще на торгу новгородском выкрикнуть можно?
– Их всего семь тысяч, великий князь! Они пьяны, беспорядочны и неумелы! – перешагнул через затихшего пленника Яндыз. – Московская дружина разметает их, ровно хворост!
– Десять, – напомнил Василий. – И они умеют сражаться.
– Даже самым ловким разбойникам не сравниться с настоящими воинами, не устоять перед ударом умелой сплоченной дружины! Дозволь мне ударить по ним, Василий Дмитриевич, и уже сегодня я брошу голову Егорки Заозерского к твоим ногам! – звучно стукнул себя кулаком в грудь татарин.
Чертов Чингисид! Он единственный в этих палатах, кто думает не о том, где найти помощи, как и к кому вестников послать. Он хочет сам взять меч и сам разгромить супостата! И, пожалуй, он может это сделать. Храбрость и уверенность воеводы делает рати сильнее вдвое. Вот только, что будет потом? Татарин завоюет победу, добьется уважения дружины. Назначив Яндыза воеводой раз, князь не сможет повернуть назад, царевич останется в этом звании. Татарин будет ходить за победами для Москвы снова и снова. Не вспомнит ли Чингисид о высоте своего рода? Не напомнит ли о том полюбившим воеводу ратникам и боярам? Не заберет ли вслед за дружиной и само Московское княжество?
– Их вдвое больше, – после долгого мучительного раздумья покачал головой Василий Дмитриевич. – Я не могу рисковать дружиной. Без нее оборонить Москву будет некому.
– Я знаю, великий князь, у тебя много сил, – облизнул сухие губы царевич. – И у Смоленска, и на Чухломе, и многие бояре, что не ведают о беде случившейся и в поместьях своих делами мирными заняты. Полагаю, к ним уже мчатся вестники многие, к оружию призывая. Но пока соберутся свежие силы, пока вернутся рати с рубежей дальних, пока подойдут они сюда, к стенам московским, не един день минет. А может так статься, что и не одна седьмица. Новгородцы же реку Неглинную уже засыпали и пороки построить успели. Завтра, полагаю, оные подведут. Ворота таранами железными за день вынести можно. Стену – дня за три-четыре. Как бы не опоздала подмога-то?
«Одно слово: Чингисид, – подумал князь. – Рвется вперед, ровно буйвол, никаких преград не признавая. Откуда только взялись такие на земле Волжской? С кем небесным согрешила мать великого воина, прародителя столь достойного рода?»
– Дозволь мне растоптать их, великий князь, – повторил свою просьбу татарин. – Дозволь смести ворога во славу твою, ради возвеличивания имени твоего!
– Готовьтесь к битве, бояре! – решительно ударил ладонями по подлокотникам трона Василий Дмитриевич. – Снаряжайтесь, седлайте коней, собирайтесь у Боровицких ворот. Тебе, отважный Яндыз, доверяю выбрать пятнадцать сотен лучших воинов. С ними ты выйдешь из Москвы, захватишь туры разбойничьи, порубишь построенные ими пороки и прочие механизмы, а наконечники таранные привезешь в город либо в реке утопишь, как тебе удобнее покажется. Я же с остальной дружиной наготове буду, дабы поддержать в случае опасности, коли душегубы сразу всей силой навалятся. Разори туры и назад с людьми возвратись! Большего от тебя не требую.
Татарин напрягся, но разочарование сдержал и резко склонил голову:
– Слушаю и повинуюсь, великий князь! – Тут же четко развернулся, громко позвал: – Хан Мамуд! Хан Исмет! Боярин Гончарин! Со мною к выходу готовьтесь, людей своих исполчайте. У Боровицких ворот с сотнями жду.

– Мо-о-ост!!! Мост опускается! – Истошный крик заставил Егора оторваться от записей.
Схватив со стола щит и пояс с оружием, он побежал к лестнице и наверх, на чердак, и засел у окошка, наблюдая за происходящим внизу.
Там, на давно вытоптанном лугу у реки, ватажники со всех ног удирали в сторону тур, побросав мешки и щиты. Тяжелый пролет опускался медленно. Воины же были без брони, налегке, так что должны успеть укрыться.
Наконец скрип прекратился. Мост лег на опоры, створки ворот поползли наружу, величаво раскрываясь, и наконец выпустили из города конницу. Та вышла на рысях, отвернула вправо, собираясь в отряд. Перед соблазном сразу кинуться за безоружными людьми, насадить на копья и порубить саблями москвичи устояли, давая ватажникам очень важную передышку на то, чтобы разобрать круглые боевые щиты и пики и построить пехотную «стену».
Великокняжеская кованая рать наконец двинулась с места и помчалась на туры, не очень-то и спеша. Всадников было много, тысячи полторы. Сила большая, но явно не вся. Василий Дмитриевич жмотился, экономил.
От Москвы-реки, как и в прошлый раз, вынеслись пасторские сотни. К этому дружина оказалась готова. От нее отделилась примерно треть, повернула навстречу воинам личной рати архиепископа. И те, и другие дали коням шпоры, опустили копья, разогнались в галоп и столкнулись, расплескивая кровавые брызги, обломки древесины и куски стали. Рати расплющились друг о друга, перемешались, засверкали сабли и мечи, ища человеческой плоти, закружились кони, падая сами и затаптывая упавших раньше воинов.
Московских дружинников в этой схватке оказалось вдвое против новгородских – и через четверть часа изрядно поредевшие великокняжеские сотни двинулись дальше, оставив позади поле из крови и мяса, охватывая освоивший плотницкую слободу лагерь новгородцев с западной стороны.
Основные силы горожан тоже не сплоховали. Примерно две сотни всадников налетели на туры и, опрокинув немногочисленных противников, принялись кромсать саблями стоящие там стенобитные тараны. Остальные вытянулись в широкий полукруг, закрывая торопливо работающих товарищей от неизбежной контратаки.
Ведь новгородцы не могут, никак не должны без боя, за просто так отдать свои осадные машины, на доставку и постройку которых было отдано столько сил! Без пороков взять город невозможно. Если машины будут потеряны – поход Новгорода на Москву провалился. А потому битва за них неизбежна! Главная битва, которая решит судьбу Москвы…
Царевич Яндыз, в нетерпении кусая губу, крутился на белоснежном туркестанском скакуне впереди доверенных ему сотен, сжимая левой рукой щит и поводья, а правой – длинную пику с граненым, для пробития брони, наконечником. По жилам Чингисида тек жидкий огонь, его душа пела в предвкушении сечи, его мышцы напряглись, как натянутая тетива, – но конница разбойников все не выходила и не выходила для честного мужского разговора. Вместо отважных воинов разбойники посылали на защиту тур только стрелы, многие сотни стрел, что сыпались и сыпались с небес, подобно проливному дождю.
Дружинники прикрыли головы щитами, а потому находились в полной безопасности. Но щит, увы, слишком мал, чтобы закрыть всадника целиком, и потому острые стальные наконечники одну за другой разили лошадей, причиняя боль, заставляя фыркать и шарахаться в строю из стороны в сторону, не слушаться поводьев, вырываться прочь.
Татарин от стрел не прятался, считал ниже своего достоинства проявлять страх. Одна из них чиркнула его по спине и вонзилась в заднюю луку седла. Другая ударила по плечу – но вскользь и брони не пробила. Третья звонко ударила в мисюрку и отскочила. А потом сразу две чиркнули его туркестанца по шее, оставив длинные глубокие раны. Закапала на землю вязкая тяжелая кровь, невесть откуда тут же появились большие зеленые мухи.
От удара стрелы в круп туркестанец присел и затанцевал – вроде как и рысью, но почти на месте, лишь на полста шагов приблизившись к заборам слободы, в которой укрылись разбойники. Оттуда, издалека, доносился звон мечей. Похоже, сотни Исмета, завершив обход, ворвались на улицы слободы и рубили там пьяных русских свиней.
Кое-как царевичу удалось успокоить коня, повернуть мордой к врагу. Однако боль от вошедшей в круп на длину всего наконечника стрелы заставляла скакуна шаг за шагом переступать вперед, словно это могло унести его от источника страданий. Великокняжеские сотни послушно стронулись вслед за воеводой, медленно приближаясь к далекой пока еще слободе. На турах продолжался стук клинков, с грохотом падали опоры и балки, лишенные обвязки. Но новгородцы так и не выходили к ожидающей их дружине на честный бой.
Еще одна стрела чиркнула коня по голове возле уха, другая впилась в холку – и Яндыз не вытерпел, пнул туркестанца шпорами под брюхо и опустил копье:
– Пошел, пошел, пошел! Ур-р-ракх! Москва-а!!!
– Москва-а-а-а! – закричали воины и с облегчением метнули истерзанных скакунов в галоп, уходя из-под смертоносного ливня и горя жаждой мести.
– Москва-а!
На душе у Чингисида стало легко и спокойно. Сейчас он вырежет всех трусливых татей, что прячутся за заборами, накинет аркан на шею их главному атаману и притащит его князю на суд, став самым славным воином этого дикого улуса! Сейчас он покажет, чем отличается мужество воина от лихости разбойника! Сейчас он докажет, кто есть самый умелый и храбрый воин в подлунном мире!
– Москва-а-а!!!
Туркестанец легко перемахнул покосившуюся изгородь, влетая во дворик с несколькими черными кострищами. Пика Чингисида ударила в грудь засевшего там новгородца – но тот оказался вертлявым, откачнулся с поворотом, пропуская наконечник мимо, попытался ударить всадника окантовкой щита в колено.
Настала очередь царевича уворачиваться и снова смотреть вперед: на всем скаку невозможно повернуть и продолжить схватку.
В калитку влетел какой-то бородач, при виде мчащегося всадника его глаза округлились, он спешно вскинул щит – и пика Яндыза наконец-то испила крови, пробив насквозь и щит, и грудь новгородца. Пролетая дальше, на улицу, татарин дернул пику к себе, освободил, снова направил вперед – но там поперек пути стояли телеги, за которыми десятка полтора лучников уже оттягивали тетивы. Царевич насилу успел закрыться, ощутил частый стук по щиту – а скакун, словно забыв о ногах, заскользил вниз и вперед.
Яндыз, как учили в детстве, освободил ноги от стремян, кувыркнулся вперед через плечо, повернув копье поперек дороги, вскочил уже совсем рядом с телегами, попытался достать лучников – но те стояли слишком далеко, не уколоть. Прикрывая лицо щитом, он упал вперед, быстро прополз под телегой, резко отпрянул в сторону. Рогатина вонзилась в землю совсем рядом, тут же взметнулась обратно – но царевич успел вскочить, ударил в ответ пикой… И опять не достал! Новгородец успел отступить, отдергивая к себе рогатину, перехватил ее двумя руками, хитро прищурился:
– Тебе-то что от Москвы, басурманин?
– За Москву! – Татарин ударил пикой, но слабо, только чтобы напугать.
Новгородец вскинул ратовище вверх, отводя удар, а Яндыз рубанул понизу щитом, перебивая руки. Разбойник вскрикнул, роняя оружие, – царевич споро ударил обезоруженного врага пикой, тут же отвернулся, поскольку слева налетел другой тать, от меча которого он еле успел загородиться щитом. Пика в ближней схватке только мешала. Яндыз отпустил древко, выдернул саблю – но тут через раздвинутые наконец-то телеги понеслись московские ратники, опрокинув его врага. Неожиданно на всадников завалилась яблоня, перекрывая кроной путь, а когда дружинники застряли, им в спины ударили рогатины.
Яндыз ругнулся, поспешил на помощь – путь заступил разбойник в длинном бархатном колонтаре из пластинок с наведенным по краям серебром. Воины скрестили клинки. Новгородец ловким взмахом срубил Чингисиду кисточку с макушки – а не пригнись татарин, в сторону улетела бы и вся голова. Царевич ответным выпадом вмял в грудь пластину колонтаря.
В этот миг выскочившие сбоку чужаки сдвинули телеги, снова перегораживая улицу. Столпившиеся воины качнулись туда-сюда, и татарин с ушкуйником разошлись в стороны. Новгородец двумя сильными ударами меча по плечу отправил под колеса повозок молодого дружинника, потерявшего в суматохе щит. Яндыз, вскинув саблю с широкой елманью, отвлек внимание своего, тоже совсем юного противника и в тот же миг сбоку над верхним краем чужого щита бросил свой, окантовкой не то разбив голову врага, не то просто его оглушив.
– Сюда иди, семя басурманское! – заорал ему богатый новгородец.
– Иду, неверный! – крикнул царевич, отпихивая очередного татя ногой в щит. – Умри!
Новгородец напрыгнул на татарина, высоко вздымая щит, закрывая небо. Яндыз откачнулся вправо, хорошо зная, с какой стороны при таком навале колют из-под щита клинком, резанул понизу, пытаясь достать ногу. Разбойник ступню вовремя поддернул, отступил, опуская щит, разочарованно выдохнул:
– Ловкий, гаденыш!
Царевич в ответ попытался уколоть его слева в щеку. Новгородец ожидаемо отпрянул, пропуская клинок мимо лица, и Яндыз, чуть подправив движение сабли, с силой саданул оголовьем рукояти ему в лоб. Глаза врага потускнели, и тот осел под ноги товарищей.
– Антип!!! Антипа убили!
Разбойники неожиданно дружным напором оттеснили дружинников к телегам, прижали к ним спиной. Давка случилась такая, что ни щитом, ни саблей стало не шевельнуть. Татарину оставалось только смотреть в глаза совсем близкого смуглого татя и витиевато ругаться…
Егор находился в куда лучшем положении. Со своего наблюдательного пункта он во всех подробностях наблюдал и налет московской конницы на туры, и мучение стоящих под градом стрел воинов. Антип, даром что постоянно подозревал за Егором какие-то подвохи, поручение исполнил на твердую пятерку: четыре сотни лучников оказались на месте точно в нужный момент и недостатка в припасе не знали. Каждый, наверное, по две-три сотни стрел выпустил, прежде чем отступить.
Бежать из-под обстрела москвичи не могли – у них был приказ уничтожить тараны, столь опасные для московских стен. А вот пойти в атаку и разогнать лучников – это вроде уже атака, а не отступление. И великокняжеская дружина не выдержала.
– Федька, уходим! – закричал Егор, когда кованая рать, стронувшись, понеслась вперед. – Смываемся, скоро тут все разнесут!
Но быстрее лошади, конечно же, они бегать не могли. Едва выскочив из дома, князь Заозерский увидел мчащегося на него всадника, вскинул щит, встречая удар копья, и толкнул его вверх, одновременно приседая. Щит тут же улетел прочь, едва не оборвав пальцы, но смертоносное острие прошло над головой. Федька, прямо из дверей, успел садануть москвича копьем в бок – и тот припал к шее коня, хорошо утыканного стрелами. Как вообще на ногах стоял – непонятно.
Егор подобрал оброненный убитым щит, завернул во двор за дом, обнаружил бегущих там двух воинов в сверкающих доспехах и отпрянул назад.
– А ну, стой! – закричали вслед.
Князь остановился. Не из страха. Просто на улицу ему не хотелось. Сам же на пару с Осипом и Антипом придумывал, как лучше телеги и загородки поставить, чтобы подобие замана организовать: когда противнику тесно, не повернуться и на лошадях неудобно, верхом никуда не пробраться.
– Вот, черт! – сплюнул атаман и направился навстречу ратникам.
Похоже, вид у него был не шибко грозный, раз дружинники накинулись не оба разом, а сперва только один, размахнувшись саблей из-за плеча. Егор повторил понравившийся еще в Северном море трюк: подставил, наклонив вперед, верхний край трофейной «капельки». Клинок вошел в щит со сладострастным чмокающим звуком и засел, глубоко расщепив одну из досок. Егор потянул «капельку» на себя. Враг, не в силах выдернуть саблю, просто закрылся своим щитом, и атаману не оставалось ничего другого, кроме как подрубить держащую саблю руку.
Ратник с криком отскочил, вместо него на Егора пошел второй бородач, решительно и уверенно рубанувший перед собой крест-накрест воздух; резко выбросил свою саблю, направляя атаману в лицо, а когда тот закрылся – с ходу подрубил ногу. Егора спас вытянутый вниз острый кончик щита, который и задержал вражеский клинок. Вожников торопливо перешел во встречную атаку, однако москвич закрылся щитом, встретив лезвие его сабли, а когда приопустил – ему в лицо стремительно и точно вошло копье, направленное Федькой над плечом атамана.
– Пятимся… – приказал Вожников, отступая через двор, но тут уличный забор с треском повалился прямо на него! Егор насилу успел отскочить – а в проем толпой повалились великокняжеские дружинники. – Черт!
Двоих он успел рубануть саблей по затылкам, пока не поднялись, одного уколол Федька, остальные ринулись на них. Вожникову оставалось только закрыться щитом и наугад отмахиваться клинком. К счастью, во врага из окна ближнего дома прилетело несколько сулиц, вслед за ними выпрыгнул Тимофей с ватажниками:
– Держись, атаман!
Они быстро сомкнули щиты напротив такого же сомкнутого строя московских ратников, нажали, пытаясь развести щиты врага и нанести укол в щель. Но при этом – не дать раздвинуть свои. Натужное пыхтение длилось несколько минут: плотный строй практически неуязвим. Потом один из москвичей упал – скорее всего, просто поскользнулся – и тут же был добит. Вражий строй развалился на две группки по три и пять человек. Егор и Тимофей атаковали первую. Москвичи вскинули щиты – и тут Федька, бесеныш, упав на колени, начал отчаянно колоть их понизу в ноги…
Ватажники управились с этими врагами – а в пролом забора уже лезли свежие силы противника, тут же смыкаясь для атаки и выставляя рогатины. Похоже, только что спустились с седел и еще не успели поучаствовать в мясорубке…
– Федька, коли! – заорал Егор, напирая щитом на острия копий.
Паренек послушался, не раздумывая, ударив в лица врагов. Московские бородачи вскинули щиты, атаман – свою «капельку» вместе с упертыми в нее остриями, поднырнул под длинные ратовища и, пока враги сами себе закрыли обзор щитами, успел уколоть снизу под кольчужные подолы сразу троих. Дружинники начали падать. Остальные – так и не поняв, что случилось, – попятились.
– Атаман, дружина! – закричал Тимофей, указывая в сторону города.
– Свисти!!! – заорал Егор, пытаясь выжить под бойкими ударами сразу четырех копий. Он крутился, как уж, пятился, закрывался щитом и отводил наконечники саблей. На то, чтобы кольнуть самому, не было никакой передышки.
– Федька, лестницу к окну! – рявкнул Тимофей, заливисто просвистел еще раз, подобрал с земли чей-то щит, метнул в наседающих на Егора врагов, заставив их на миг отпрянуть, и заорал: – Атаман, бежим! Дружина!
Вожникова дважды уговаривать не пришлось. Отскочив на безопасное расстояние от наконечников рогатин, он кинулся к окну, перед которым, накрывшись грязным трофейным щитом, сидел Федька – с разбегу запрыгнул на него, толкнулся, рыбкой нырнул в окно, вскочил на ноги. Следом заскочил Тимофей, дернул за собой копье, ударил им в несущихся по пятам дружинников, заставив отпрянуть назад. Егор высунулся из окна, подал пареньку руку, задернул его наверх, прикрыл щитом от укола в спину. Ватажник попытался отомстить за этот подлый удар своим, куда более сильным – но москвич вовремя отскочил в сторону.
Мужчины замерли, тяжело дыша и глядя друг на друга через вырубленный в бревнах проем. Лезть наверх в узкое окно под копья и сабли ратникам не улыбалось. Они переглянулись, один скомандовал:
– Обходим, к двери! – и большая часть воинов помчалась за ним.
– Угловое окно! – метнулся в глубь комнаты Егор.
– Уйдут! – Оставшиеся внизу дружинники побежали вдоль дома, смотря на прорубленные в стене свежие проемы без рам, но никакого движения в них не заметили.
Вскоре оттуда выглянули их товарищи:
– Ну, где?
– А че, внутри нет? На угол бежали! Но выскочить вроде не успели…
– Вот проклятие, ушли! – сплюнули воины в доме. – Тут только тряпье и пиво.
– Бегут они! Драпают новгородцы! Испужались!
Яндыза в эти самые мгновения придавило к телеге с такой силой, что она стала поддаваться, боком поползла по улочке, как вдруг раздался крик:
– Дружина! Дружина московская! Васька дружину ведет! – И напор тут же ослаб.
Воспользовавшись удачным моментом, царевич вытянул клинок вверх, над щитами, сверху вниз уколол в шею прижатого к нему смуглого узкоглазого и безбородого разбойника, потом попытался достать новгородца, стоящего дальше, но дотянулся только до плеча и самым кончиком сабли. Ковырнул кольцо кольчуги, и все. Враг попытался ответить мечом, но тоже не достал, резко отпрянул, поймал щитом брошенную сулицу, отбежал, перехватил меч зубами, поднял сулицу, метнул в Яндыза. Татарин закрылся, а когда опустил содрогнувшийся щит – новгородцы бежали уже все, перепрыгивая через погибших и раненых, переваливаясь через телеги или подныривая под них…
Какой же все-таки беспорядок у этих разбойников в лагере! Возки, сани, стволы деревьев повсюду. В Орде за такое воеводу запороли бы насмерть и на родовитость не посмотрели!
– Х-ха! – Новгородцы, остановившись, дружно навалились на телегу, опрокидывая набок вместе с грузом, тут же перевернули соседнюю, совершенно загородив улицу, и драпанули дальше. Под ноги покатились какие-то чурбачки, миски, недоделанные корыта и деревянные колобки.
Дружинники, перескакивая через все это, вцепились в возки, оттащили, увернулись от брошенных копий, подобрали, метнули сами, удачно проткнув одного из разбойников.
– Вперед, вперед! – Яндыз бежал первым. – Не дайте им удрать! Я хочу развесить татей на городской стене!
Однако новгородцы уже запрыгивали в седла брошенных во дворах и вдоль улицы лошадей, истошными воплями посылали их в галоп, пытаясь уйти от меча возмездия. Дружинники тоже стали расхватывать скакунов, бросаясь в погоню.
– Коня мне!!! – крикнул царевич. – Да чтобы вас болотные ифриты сожрали, дайте мне коня!
Но в азарте погони никто не обращал на воеводу внимания. Чингисиду пришлось самому ловить отвязавшуюся от плетня пегую кобылу и подниматься в седло.
Он огляделся: разбойники, теснясь на дороге, темной массой удирали в сторону Твери. Со стороны Москвы на плотницкую слободу накатывала закованная в железо конница, многие сотни, охватывая вражеское убежище справа и слева, заливая улицы конским фырканьем и шелестом кольчужной стали. Кое-где мелькали опоздавшие с бегством новгородцы: с трудом ковыляющие раненые, оставшиеся без коней воины, оглушенные в схватке бойцы, еще не понимающие, что случилось. Но никакой опасности они уже не представляли. Слобода была вычищена, осталось настигнуть и покарать трусов, не способных на честную, открытую битву.
– Вперед! – послал кобылу с места в карьер Яндыз. – Гони их, руби, топчи!!! Ур-р-р-рагх!

Битва за осадные машины началась, когда великий князь Василий Дмитриевич, поддерживаемый слугами, поднялся на боевую площадку Боровицкой башни и с облегчением опустился в кресло. Вокруг, звякая железом, расположились бояре, готовые давать советы или исполнять приказы. Московский князь внимания на них старался не обращать. Самых лучших все равно увел Чингисид, шельмец татарский.
– Открывайте! – приказал он, откидываясь на матерчатую спинку и наблюдая через бойницу меж каменными зубцами за предпольем внизу.
Скрип моста спугнул бегающих с мешками новгородцев. Они бросились наутек так быстро, что кинули даже щиты, подставляя лучникам спины. Но разбойникам повезло: большинство московских ратников сейчас сидели в седлах, теснясь на ближних к воротам улицах. Готовые выйти из города либо для атаки, либо для поддержки товарищей. Так что стрелять по бегущим оказалось некому.
Доверенные Яндызу сотни собрались на восточном берегу Неглинной, дружно пошли на туры. Слева появились конные сотни, им навстречу отвернул Исмет с пятью сотнями конных и после стремительной жаркой сечи стоптал начисто, пошел дальше, минуя захваченную новгородцами слободу со стороны Москвы-реки. Упершись в заваленный мусором овраг, повернул направо и вошел в слободу. Там началась схватка, но как она идет, понять было трудно, ибо избы, заборы, крыши сараев закрывали обзор. Тут и там мелькали копья, вымпелы, сверкали клинки. Понятно было только то, что с парой сотен московских дружинников разбойники справляются не очень успешно.
Против уничтожающих пороки воинов они тоже предпочли использовать стрелы, нанося урон из безопасного удаления. Даже отсюда, с расстояния полета стрелы, великий князь осознавал, какой тяжелый урон несет его дружина. Боевой конь, сильный, выносливый, послушный, непугливый – большая ценность. Стрелы же калечили скакунов одного за другим. И пусть ватажникам удавалось убить всего считаных скакунов – но без ран, похоже, не останется ни один. А раненный в походе конь становится пугливым и для ратной службы негодным.
То ли Яндыз подумал о том же самом, то ли он устал стоять под стрелами, не имея возможности ответить, – но великокняжеские сотни стронулись, пошли вперед, разогнались и вскоре вломились на окраины слободы, выстлав свой путь окровавленными тушами упавших лошадей. Многие еще бились, кусали зубами засевшие в телах стрелы, жалобно ржали – но спасти их было уже невозможно.
Сотни втянулись на улицы слободы и завязли, словно булатный меч в липком тесте. Дружинники продвигались еле-еле, растекались в стороны. Все меньше и меньше ратников оставалось в седле – воины то и дело теряли лошадей. Возможно, новгородцы продолжали забрасывать их стрелами.
– Им не хватает сил, – первым забеспокоился князь Заозерский Нифонт. – Татям не справиться с дружиной, но у хана Яндыза не хватает воинов, чтобы их добить! Дозволь, княже? Дозволь я поведу твои сотни и раздавлю гадину в ее логове?!
Василий Дмитриевич в удивлении приподнял брови: неужели в тощем трусишке проросли семена храбрости? Или известие о том, что во главе новгородцев стоит его личный недруг, заставило Нифонтика оторваться от бабьей юбки и вспомнить о мече?
Но в одном беглый князь был прав: в слободе явно сложилась ситуация неустойчивого равновесия. Для победы в битве не хватало всего лишь слабого толчка. Придет помощь Яндызу – и он опрокинет разбойников. Подтянутся свежие сотни к новгородцам – в бегство обратятся великокняжеские воины… Чего Василию Дмитриевичу очень не хотелось. Даже маленькое поражение может посеять уныние во всей большой Москве. Горожане сразу подумают, что их повелитель разучился побеждать.
Судьбу сражения ныне вполне способен решить даже маленький толчок… Но хороший удар со всей мощи, ровно ладонью по комару, сделает это уже совершенно точно.
«Так вот почему ты захотел в сечу, Нифонтик… – подумал великий князь. – Сообразил, что стоптать большой дружиной кучку татей легко и безопасно. Коли с тысячью Чингисида почти час новгородцы управиться не способны, то пять тысяч разнесут их в пух и прах».
В слободе дружина остановилась окончательно, уйдя не дальше крайних переулков, но больших потерь не несла. Вымпелы, копья, шум и широта битвы доказывали, что сотен меньше не становится. Яндыз оказался прав: опытным, матерым, хорошо обученным ратям разбойничья вольница не противник. Даже числом десять к одному. С равным успехом овцы отбиваются от волков: блеют и умирают. И ничего более сделать не способны.
Однако даже простой хворост непросто порубить, если его много, а у тебя только один топор…
– Один удар дружины решит все раз и навсегда! – сжал кулаки Василий Дмитриевич.
Но уж, конечно, вести ее должен не Нифонтик и даже не Гедимин. Победа должна принадлежать достойному.
– Коня мне к башне! Немедля!
– Коня великому князю! – крикнул вниз постельничий, тут же подскочил к Василию, помог встать, с тревогой прошептал на ухо: – Может, не надо, княже?
– Ноги у меня больны, – почти не таясь, ответил повелитель Москвы и многих уделов далеко окрест. – Седалище же от хвори не пострадало. Да и руки крепки, как прежде. Меч получше юноши любого удержат.
– По коням, православные! – повернувшись к выжидающей толпе, рявкнул боярин Возрин. – Сам князь ныне в сечу вас поведет. По коням!
Постельничий помог повелителю спуститься вниз, передал на руки одетым в кольчуги холопам, и уже те посадили московского князя в седло, поднялись в стремя сами.
– Ворота, – тихо скомандовал Василий, и десятки голосов тут же подхватили приказ: – Открыть ворота великому князю!
– За Русь православную! – Василий Дмитриевич вытянул свою драгоценную персидскую саблю булатной стали и первым проскакал по опущенному на мешки с землей пролету подъемного моста.
Как и полагается, дружина, выходя из тесных ворот на простор предполья, раздалась в стороны, дождалась, пока за пределы стен выберутся все воины, и только потом, по команде великого князя, помчалась вперед, расходясь флангами, охватывая слободу и справа, и слева, и вламываясь в нее прямо в лоб.
Новгородские разбойники ответили тревожным пересвистом и криками. Стало видно, как сотни Яндыза сразу легко и быстро двинулись вперед, расчищая улицу за улицей. Тати кинулись бежать, даже не вступая в бой, от одного лишь вида несокрушимой московской силищи.
Перейдя с рыси на шаг, князь Василий медленно проехал по заваленным телами проулкам, загороженным телегами и санями, миновал площадь у колодца, увидел вдалеке, на Тверском тракте, отстающих от общей массы новгородской рати всадников, пугливо оглядывающихся и погоняющих лошадей, дал шпоры коню, разгоняясь сам и указывая саблей дружине:
– Догоните их! Возьмите! Приведите ко мне!
Московская рать быстро втягивалась на широкую, почти в полста шагов, наезженную дорогу, идущую в сторону Новгорода. Тут и там валялись щиты, тегиляи, зерцала, даже копья и мечи, брошенные драпающим воинством. Стремясь по мере сил облегчить коней и освободиться от тяжести сами, северные храбрецы сбрасывали с себя все, что только можно. Местами попадались и сломанные телеги со слетевшими колесами или вывернутыми оглоблями. Новгородцы, тикая, даже не выпрягали из них лошадей, бросали как есть, с награбленным добром, и бежали дальше!
Правда, примерно через версту, за поворотом, уводящим тракт округ болота, дружина напоролась на заслон: поставленные в два ряда телеги, за которыми засели лучники и копейщики. Ливень из стрел и сулиц вынудил конницу остановиться и попятиться. Однако передовые сотни быстро спешились, под прикрытием щитов подбежали к баррикаде и сразу, не теряя времени, стали ее раскидывать. Новгородская полусотня вступить в рукопашную схватку не решилась: побежала в болото, едва только стало ясно, что москвичи вот-вот прорвутся. Вытягивая глубоко увязающие ноги, падая на четвереньки, роняя стрелы и колчаны, разбойники уползли в низкие заросли ивы и чахлых болотных березок, оттуда попытались пускать стрелы, но уже совсем редко – всего пять или шесть и прилетело. Дружинники за беглецами даже не погнались – куда они теперь денутся? Все едино потом переловят, коли не догадаются подальше в чащу забиться.
А лезть на лошади в топь…
Ну его – впереди цель повкуснее будет.
Через четверть часа кованая рать вновь понеслась дальше, уже не видя оторвавшегося врага, но наглядно наблюдая следы его паники: рассыпанные мешки с припасами, скинутые на обочину чересседельные сумки, мешки, скатки.
Спустя несколько часов дружинники опять наткнулись на заслон. В этот раз опрокинутых поперек пути телег оказалось всего три, но лежали они на мосту через безымянную речушку с черной торфянистой водой. Сама – в три шага шириной, да только русло себе вымыла в две сажени в глубину и три косых сажени от склона до склона. Не перескочишь.
Стрелы и сулицы опять вынудили конницу остановиться, разойдясь по широкому лугу перед мостом. Передовая полусотня спешилась и привычно пошла вперед, выставив перед собой золотых львов на алом фоне, быстро раскидала препятствие. Дружина двинулась дальше, лишившись одного коня, не считая раненых, а разогнанные новгородские бойцы удрали в заросли лещины вверх по ручью, потеряв убитыми двух человек.
Погоня продолжалась: вперед, вперед, вперед!
Вскоре наступившие сумерки вынудили великокняжескую кованую рать остановиться. Люди, раззадоренные легкой победой и предвкушением кровавого развлечения, готовы были мчаться всю ночь напролет – да вот лошади тяжело дышали, роняя розовую пену, и с трудом соглашались переходить с шага на рысь, как ни понукали их всадники.
– Ничего, – утешил господина Яндыз, спешиваясь возле Василия Дмитриевича. – У новгородцев лошади похуже наших будут, и тоже выдохлись. Коли не остановятся, падать начнут, нам же лучше. Завтра нагоним. Дозволь мне?
Великий князь лежал на попоне, полузакрыв глаза и не шевелясь. Скакал он с легкостью, но вот когда холопы сняли правителя с седла – ноги внезапно захлестнула такая боль, словно весь этот путь он прошел пешком. Однако сейчас, пока Василий лежал, она потихоньку отступала.
– Сам нагоню, – ответил, не поднимая век, правитель. – Негоже дружине без князя свого в походы ходить. Сам догоню, сам и суд учиню. Попомнят еще новгородцы этот набег. Руки отрубленные собрать велю и ладью с ними на Волхов отправить, дабы помнили. А по зиме с ратью визит ответный учиню. И пусть токмо попробуют ворота мне сами не отворить! Камни тамошние – и те кровавыми слезами плакать будут!
– Коли их было десять тысяч, – прикинул Яндыз, – и заловить удастся хотя бы половину, то уже на полста сотен силы новгородские убавятся. А многие еще и просто разбежались. Пока выберутся, пока от ужаса своего отойдут. Иные же и просто из города со страху убегут. После поражений больших завсегда так бывает. Считай, полные десять тысяч ратников из строя вражьего выбили. Да, слаб будет зимой Новгород, хоть голыми руками бери.
– Еще не выбили, – сказал отдыхающий князь. – Еще догнать надобно.
– Завтра догоним, – твердо пообещал татарин, поднялся и на правах второго после князя воеводы стал расставлять караулы; назначил людей развести костры, приказал забить десять самых слабых раненых скакунов и зажарить, дабы накормить воинов.
«Проклятый Чингисид забирает власть, даже не спрашивая моего разрешения, – подумал Василий Дмитриевич, слыша с попоны его уверенные приказы. – Приручить его надобно либо назад отправить. Иначе подсидит меня в Москве… Точно! Серебра дать, царевичей с людишками, да в Орду спровадить, дабы стол ханский себе возвращал. Одолеет Булата, скинет – то мне хорошо. Друг в Поволжье править будет. А сгинет безвестно, то и ладно. Одной опасностью меньше…»
Мысль показалась ему хорошей, и великий князь с облегчением уснул…

Глава 9

Августа 1410 года
Река Ковжа 

Длинные сани с двумя похожими на совиные уши упорами, удерживающими ушкуй, сползли по сверкающим от жира дубовым полозьям в воду. Вернувшись в родную стихию, корабль резво подпрыгнул, закачался, по инерции проплыл почти до самого противоположного берега – но гребцы, налегая на весла, смогли-таки вовремя погасить инерцию и повернуть судно вдоль откоса, подгребли к причалу, накинули на быки причальную петлю. Задержка вышла недолгой. Кормчий, расплатившись с амбалами за волок, через борт запрыгнул на палубу. Встряхнув толстый канат, моряк сбросил его с быка, и вода понесла свою новую игрушку вниз по течению.
Все, команда отмучилась, теперь пару дней можно было спокойно отдыхать.
По Вытегре, вверх по течению, все сорок верст – полных шесть дней пути – им пришлось гнать ушкуй на веслах. На бечеве, с бурлаками, получилось бы быстрее вдвое – но, как назло, свободных ватаг на берегу Онежского озера не нашлось. Незнамо почему, но перед волоком случился очень серьезный затор, и чтобы протянуть все корабли, собравшиеся у переправы, хозяевам пришлось даже лихорадочно нанимать за тройную плату дополнительных работников и лошадей, организовывать ночную работу, благо заблудиться тут было невозможно даже чужаку: иди себе вдоль толстых и прямых полозьев да скотину подгоняй, дабы сани шустрее тянула.
Однако река Ковжа никакой подмоги ни от кого уже не требовала. Текла себе и текла, не замечая, что несет на себе многие тысячи пудов товара, загруженного в трюмы огромных морских и речных кораблей.
Здесь впервые за все время путешествия через Ладогу, Свирь и Онежское озеро княгиня Елена Михайловна Заозерская перестала смотреть назад, за корму, и перешла на нос, прислушиваясь к шелесту набегающей воды. Только поэтому Милана наконец-то и решилась задать много дней мучивший ее вопрос:
– Зачем ты это сделала, княгиня? Почему?
– Ты о чем, милая? – повернула к ней точеное лицо госпожа.
– О муже твоем, княгиня. Он же любит тебя, души не чает. Все сие видят. Как же ты его бросила? Как прокляла и покинула? Нечто можно так? Нечто сердечко не дрогнуло даже?
– Коли любит – почему изменил? – перевела взгляд на бегущую воду Елена.
– Так то же дело ратное… Поход, штурм, пленницы… Ну, побаловал маненько, как же без этого? Кто в поверженном городе не гуляет?
– Коли любит, изменять не должен. На другую глянул – значит, все, не нужна.
– Не знаю, что и сказать, матушка. Если так судить, то ни одной бабе с мужем своим ужиться не получится, – не встретив гневной отповеди, осмелела приближенная служанка. – Известно, любой мужик нет-нет да на сторону глянет. Даже самый сладкий мед пасечнику порою нет-нет, ан наскучит. Даже любимые глаза мужу нет-нет, а с другими сравнить захочется.
– То дело известное, однообразие кого угодно в скуку загонит, – вздохнула Елена. – Да разве я супротив тоски той бороться не старалась? То царевной строгой для него была, то девкой распутной. То татарочкой веселой наряжалась, то купчихой сурьезной да неповоротливой. Каждый раз иной хотела показаться, нежданной. Дабы не на стороне нового приключения искал, дабы дома сие впечатление его ждало. И что? На костяшку лупоглазую раз глянул – да тут же все старания мои прахом и пошли…
Княгиня Заозерская поджала губы и носом втянула воздух.
– Ну, черпнул мужик разок из чужого колодца, – пожала плечами Милана. – Однако же к тебе от свейки костлявой примчался, даже полонянкой ее с собой не потащил. А что до Москвы – так рази не ты ему на своевольство великой княгини Софьи жаловалась и наказать просила?
– Раз зачерпнул, потом снова захочется. Коли жажду из чужого ковша утолил, так свой вроде более и не надобен. Любит, не любит… Что из того, коли бабы иные есть? Белые и смуглые, чернобровые и волоокие, юные и опытные. Зачем ему один колодец, коли других округ не счесть? Мы ведь не в Орде, Милана, где жен и наложниц любой бей несчитано собрать может, а покинутую супругу над ними старшей поставить. У нас жене постылой путь завсегда один: в монастырь постричься, жизнь загубленную оплакивать… – Елена облизнула губы, крепче взялась за идущий по борту поручень. – Уж лучше самой. Самой все разом оборвать, вдовой назваться, на столе Заозерском утвердиться и по своей воле жить. Бывали в моей жизни дни и похуже. Не пропаду.
– А если князь Егор токмо ради тебя на Москву кинулся, госпожа? Что тогда? И баловства его со свейкой Федя не видел. Токмо и знает, что голая баба была и за столом прислуживала. Раздели же ее, вестимо, еще ранее. А вдруг и не изменял он тебе? Что, коли правду сказывает?
– Да ты никак, смердка, поучать меня вздумала? – расширились от гнева ноздри княгини Заозерской. – Пошла вон! Постель мне лучше постели, устала я. Отдохнуть желаю.
– Воля твоя, госпожа, – покорно склонилась девка, – бегу. Вот токмо обиды женские я понять еще способна, но когда баба руками своими собственными колодец свой засыпает, того моему уму-разуму постичь не по силам.
– Выпорю!!! – злобно зашипела Елена, схватившись за висящий на поясе нож, переливающийся серебром и разноцветной эмалью.
Милана прыснула в каюту на корме. Она хорошо знала, что перегибать палку со столь гневливой хозяйкой не стоит. Можно не просто поротой оказаться, но и за бортом с камнем на шее. Княгиня Елена Заозерская характером была зело горяча, опалить насмерть слугу зарвавшегося могла запросто.
Сорок верст до волока вверх по Вытегре ушкуй тащился четыре дня. Шестьдесят верст вниз по Ковже он пролетел за день, а вырвавшись на бескрайний водный простор – поднял все паруса, ловя свежий ветер пополам с моросящим дождем, изрядно накренился и помчался вперед в облаке вылетающей из-под носа водяной пыли. Всего два часа – и тридцать верст разрезанного килем от берега до берега Белого озера остались позади. Справа и слева воду поджали густые сосновые леса, все чаще стали попадаться лодки и рыбацкие ставни, и кормчий велел позвать наверх отдыхающую пассажирку.
– Шексна, – кратко сообщил он, когда Елена подошла к прави́лу. – Отсель в Кубенское озеро токмо через волок попасть можно. Станешь за него платить, княгиня, али посуху отсель домой поедешь? Коли посуху, то у Гориц надобно причаливать. Деревня там богатая и дороги накатанные. Лошадей найти нетрудно.
– Дороги окрест своего княжества я получше тебя знаю, – холодно ответила Елена Михайловна. – Ты прямо правь и парусов не опускай. Я тороплюсь.
– Воля твоя, княгиня, – пожал плечами кормчий. – Да токмо знать мне все же надобно, куда плывем? Иначе на излучине какой не туда, куда надобно поворотить могу.
– Вниз по течению до Нижнего Новгорода. Потом по Оке до Коломны, а от нее на север…
– Москва-река у Коломны в Оку впадает, – тут же сориентировался кормчий. – В Москву, что ли, идем?
Елена крепко вцепилась острыми ноготками ему в плечо и прошептала на ухо:
– Плачу втрое. Парусов не опускай, на ночь не останавливайся. Никому ничего не говори. Коли разобьешь ушкуй, я куплю тебе новый. Гони!
– Воля твоя, княгиня, – невозмутимо согласился кормчий.
Он был богат годами, повидал всякое и уже давно ничему не удивлялся. Москва – так Москва. Втрое – так втрое. Не останавливаться – так не останавливаться. Он любил свой старый верный ушкуй, но коли пассажирка желает купить ему новый, то почему бы и нет?

Дружина поднялась задолго до рассвета, подкрепилась холодной кониной и еще в сумерках вышла на тракт, продолжая погоню за разгромленными новгородцами. Первые версты всадники промчались на рысях, после чего сбавили шаг – уставшие после вчерашней погони, да еще и не евшие лошади быстро выдохлись и начали хрипеть. Царевич Яндыз, пытаясь хоть как-то ускорить ход, приказал воинам на раненых лошадях перейти в хвост колонны, а если скакуны совсем ослабнут и начнут отставать – поворачивать обратно в Москву.
Однако все понимали, что состояние невидимых новгородских сотен ничуть не лучше: они тоже вчера мчались во весь опор, у них тоже не было времени пустить лошадей на пастбище. Но самое главное – в ужасе улепетывающий после разгрома воин коня никогда не жалеет. Ведь от скорости бегства зависит его жизнь. Гонит скакуна до тех пор, пока тот не падает или сам, выдохшись, не переходит на шаг. А загнанная лошадь и устает потом быстрее, и отдых ей нужен куда дольше. Дружина паники не испытывала и при всей торопливости лишнего себе не позволяла. Это значит, что московские кони были свежее и шли сейчас резвее новгородских. Разбойники более чем на час-другой оторваться не могли, и выходило, что где-то к полудню, самое большее к вечеру, но все же попадут под карающий меч великого князя Василия.
Брошенных вещей и снаряжения на тракте становилось все меньше. Похоже, тати уже избавились от всего, что только можно. Вскоре после рассвета на очередном мосту обнаружились поваленные набок телеги. Дружинники насторожились – но на этот раз баррикаду никто не оборонял. Ратники раскидали ее в считаные минуты и снова продолжили погоню.
Ровная, широкая и спокойная дорога вела и вела дружину вперед, к победе, к разгрому трусливого врага, пока, уже совсем недалеко от порубежной заставы Чернятинского княжества, навстречу уставшим витязям не попался маленький крестьянский обоз из пяти телег, на которых лежали косы. На сенокос, видать, смерды направлялись. И их беззаботный, веселый вид сразу вызвал у царевича Яндыза нехорошее предчувствие, больше похожее на смертную тоску…
– А ну, стоять, рабы! – вырвавшись вперед, осадил он скакуна возле первого возка. Мужики тут же скинули шапки и молча упали на колени, кланяясь так, что бились лбами в серую пыль. – Кого на дороге видели?
– Никого, великий господин… Прости, не признаем по имени…
– Войско разбитое! Новгородцев! Татей испуганных! Видели?! Где они?! Куда шли?!
– Новгородцы-то? – чуть приподнял голову один из смердов. – Дык, они еще седьмицу назад тута проходили… На Москву шли. Ратью несчитаной, да на Москву.
– А-а-а-а!!! – в ярости закружил на месте Яндыз, с трудом сдержавшись, чтобы не порубить рабов, принесших такую дурную весть. – Назад! Поворачивай! К Москве! Гони во весь опор! Нас обманули! Гони!
Только теперь царевич понял, почему так легко и быстро удалось справиться с новгородской ратью, почему битва была недолгой, а погибших и раненых так мало. Он сражался не с десятитысячной армией. В путаных и узких улицах слободы, где ничего не видно уже в сотне саженей, где между избами и сараями невозможно сосчитать врага, понять, где и сколько его сотен стоит и куда двигаются, московскую дружину сдерживало десять, может, двадцать сотен новгородцев. Именно их и опрокинули в схватке его рати, именно их и гнали по тракту. Да и то, похоже, разбойники не столько бежали, сколько оставляли нужные следы из вещей и порченого снаряжения. А в ночи – просто отвернули с дороги в сторону и пропустили погоню мимо, затаившись в здешних непроглядных чащобах.
Если это так, то выходит – основные силы северного ворога, почти вся осаждающая армия так и осталась там, возле столицы великого князя! Нетрудно догадаться, чем новгородцы там сейчас заняты.
– Скорее! Поворачивайте! В галоп!
Однако лошади московской дружины мчаться галопом не могли. Они устали и были очень голодны. Даже для того, чтобы подняться в рысь, скакунам требовалось отдохнуть, пощипать травы, воды напиться вдосталь. Недолгий отдых, дня два или три. Если же их не пустить пастись на луг хотя бы на полдня – завтра они не смогут передвигаться даже шагом.
– Гоните лошадей, сколько выдержат! – приказал царевич Яндыз. – Когда начнут падать, дальше пойдем пешком. Не медлите, смерды!!! Поворачивайте скорей!

Августа 1410 года
Москва 

Прихрамывая, ратник подошел к распластанному воину в дорогих доспехах, опустился рядом с ним на колено, поднял руку павшего и стал скручивать с пальцев золотой перстень с самоцветом. Внезапно воин сжал кулак и застонал.
– Да не мешайся ты! – недовольно буркнул ратный, выдернул нож, прижал к горлу раненого и резко дернул в сторону. Вверх ударила струя крови, тут же опала, и сжатые пальцы ослабли. Снять перстни более ничего не мешало.
– Ну и как, много насобирал?
Ратник поднял голову, увидел перед собой троих новгородских воинов, испуганно вскочил, крепко сжимая окровавленный нож. Сзади послышался шорох – он оглянулся. Из окон сруба с разобранной крышей прыгнули еще двое. Мужчина закрутился, вскинул свое жалкое оружие и в отчаянии с громким криком кинулся на того чужака, что оказался ближе. Нож бессильно вонзился в подставленный щит, а руку убийцы перехватил за кисть соседний воин. Тут же крепкая хватка зажала второй локоть, не давая душегубу пошевелиться.
– Нет-нет-нет… – взмолился ратник, но воин перед ним вытянул саблю, поднял кольчужный подол его брони и снизу вверх вогнал клинок на всю длину.
В слободе, в заготовленных схронах под сараями, на чердаках и в подполах оставалось совсем немного ватажников. Сотни полторы, не более. Однако их вполне хватило, чтобы к приходу основных сил, отсиживающихся в дровяных лесах за Кучковым полем, зачистить плотницкую слободу от нескольких десятков мародеров и отставших от дружины московских ратников.
Створки Боровицких ворот оставались сомкнуты, мост поднят – Москва, проявляя осторожность, закрылась сразу, едва только дружина вышла в поле. Но какое это теперь могло иметь значение?
Таиться более не было никакого смысла – и новгородская рать честь по чести выстроилась в поле на удалении одного перестрела от стены, готовая к последнему, завершающему рывку. Переданные под руку князя Заозерского боярские сотни гарцевали верхом, сверкая доспехами и красуясь щитами, купеческие судовые рати, непривычные к седлу, стояли пешими, равно как и ушкуйские ватаги. Единственной странностью со стороны нападающих было то, что в общем ратном строю с воинами стояли трое саней, и плечистые амбалы с набитыми землей мешками и жердями, на которых висели большие железные шары. Рядом с каждым имелся щитоносец – и это было единственное оружие не имеющих брони грузчиков.
Словно проявляя любопытство, небеса разогнали далеко в стороны все облака, испуганно притих ветер, и над знойным предпольем повисла звеняще-зловещая тишина.
Наконец, растолкав ряды судовой рати, вперед выбралось полтора десятка ватажников со смолистыми горящими факелами.
– Вот теперь пора, – произнес Егор, поправляя лежащую на плече жердину. – Тимофей, свисти!
Ушкуйник заложил пальцы в рот, над притихшей землей прокатился протяжный залихватский свист. Подхваченный сразу со всех краев построенными полками, он закачался над вытоптанным предпольем – и ватажники побежали вперед.
Полкилометра. Триста метров. Двести.
Со стен навстречу полетели стрелы – но их было совсем немного. Десятки, а не сотни. Ведь все опытные бойцы Московского княжества ныне были очень далеко.
Последняя сотня шагов. На башнях наконец-то загрохотали пушки. Егор увидел, как залп выкосил полтора десятка бойцов, сумевших его обогнать, а потом щитоносец справа отлетел прямо на него, опрокинув на землю и перекатившись прямо через голову, сбив набок шлем. Амбал привстал, тут же упал снова, воя от боли и удерживая сломанную руку, но помогать ему было некому. Вожников вскочил, перехватил за жердину откатившийся фугас, потащил дальше в одиночку. Шарик перепрыгивал с мешка на мешок, но привязан был крепко, не срывался.
– Факел!!! – закричал атаман, прижав пороз к основанию поднятого моста. – Мешки!
Сразу трое ватажников с огнем метнулись на призыв. Одним из факелов Егор запалил шнур, потом помог уцелевшим грузчикам обложить шарик мешками, махнул рукой:
«Уходим!» – и, показывая пример, вдоль самой стены побежал за угол башни. Поднырнул под щиты, которые удерживали над головами ватажников, над остальными железными шарами и факелами плечистые портовые грузчики. Делать это было непросто: сверху сыпались стрелы, камни, горящие угли. Задев Егору ногу, вниз грохнулось даже складное кресло с вычурно изогнутыми боковинами и полотняной спинкой. Защитники сбрасывали на атакующих все, что только попадалось под руки.
«Б-бабах!!!» – от оглушительного грохота заложило уши, содрогнулась башня, пополз в стороны белый дым.
– Факел! – Егор сорвался с места, вцепился во второй фугас, поволок к воротам. За пределами порохового облака было видно, как ватажники Антипа разворачивают сани, направляя сложенные на них стволы в сторону ворот.
«Успели бы распрячь! – с тревогой подумал атаман. – После взрыва могут понести!»
Но ушкуйники не парились – просто обрубили постромки, выпуская рысаков на свободу.
Под воротами взрыв разметал часть мешков, но зато и проломил внизу изрядную дыру, расщепив деревянные брусья и загнув внутрь толстые железные полосы, назначения которых Егор не знал.
– Факел!!!
– Вот, атаман!
Запалив шнур, Вожников что есть силы надавил на шар, вталкивая его в проем, отпрянул назад:
– Бежим!
Второй взрыв заставил башню не просто вздрогнуть, а подпрыгнуть на месте, роняя тес с остроконечной кровли. Перед глазами изумленных ушкуйников в воздухе величаво пролетела, кувыркаясь, огромная створка ворот и рухнула в реку, расплескав воду.
– Факел! – Егор понимал, что путь открыт, ворота выбиты – но решил подстраховаться и закинул в затянутые непроглядным дымом ворота третий пороз, откатился, побежал за угол башни, нырнул под уже не нужные щиты. То ли испугавшись, то ли кинувшись вниз, на защиту пролома, горожане сверху на атакующих более уже ничего не бросали.
Жахнул последний взрыв, что должен был дать сигнал к общей атаке. Новгородские полки стронулись, устремились вперед.
– Факел! – Теперь атаман кинулся к саням, пошел вдоль стволов, опуская живой трепещущий огонь на запальные отверстия. Стволы по очереди подпрыгивали, грохоча и выплевывая горсти рубленого железа в клубящийся дым, в невидимый до сих пор проем ворот, снося храбрецов, которые, может быть, вышли на улицы, чтобы остановить атаку.
Возле уха Егора прошелестела стрела, потом еще одна. Кто-то из умелых лучников пытался остановить его старания. Знать, не все с князем Василием по тракту ушли. Видимо, старик какой на стене остался. Для похода слаб, но навыки не пропали. Лук поднять способен…
– А-а-а, тысяча чертей! – Пронзившая икру стрела вынудила Егора упасть на колено, но атаман тут же взял себя в руки, поднялся и сделал последние три залпа. Только после этого он сел на сани, прямо на один из горячих стволов, сломал стрелу возле оперения и вытащил наконечник из раны.
Мимо проносилась боярская конница, растворяясь в дыму ворот с опущенными копьями и выставленными щитами; совсем уже добежала до реки Неглинной судовая рать и вот-вот тоже ворвется в город. Атаман войска новгородского дело свое сделал. Теперь можно заняться и собой.
Способ лечения раны был понятен: немного самогона внутрь, немного самогона на дырку, после чего наложить с обеих сторон пучки высушенного болотного мха и плотно замотать чистым полотном. Просто и эффективно. Хотя, по мысли Егора, укол пенициллина, конечно же, ему бы не помешал. А по мысли знахаря, наложившего повязку, – не помешало бы в полночь спалить на перекрестье дорог окровавленную штанину в качестве жертвы богине Срече, возлить вина для умиротворения Мары и заказать отчитку в ближайшей церкви.
Вожников этим заморачиваться не стал. Хотя и запрещать – тоже. Явно излишние знания о стрептококках, столбняках и газовой гангрене тревожили его разум. Почему бы и не подстраховаться, если антибиотиков все равно еще не существует?
Когда князь Заозерский наконец-то вошел в город с последними повозками новгородского ратного обоза, здесь все было уже закончено. Башни с немногочисленными защитниками победители захватили, сопротивление дворцовой стражи подавили, редких храбрецов, схватившихся за мечи, – разогнали и теперь наслаждались вседозволенностью и покорностью сдавшегося населения.
Как обычно, нашлась работа и для тех, кому совесть не позволяла грабить и насиловать: два десятка воинов с древними короткими мечами на поясах и в пухлых, простеганных конским волосом ватниках уже волокли откуда-то валуны, чтобы накрепко заложить каменной кладкой подорванные ворота. Свою задачу они знали, на атамана не обратили внимания – и Егор тоже не стал их отвлекать.
Идти по захваченной твердыне было странно и непривычно. Стокгольм или Або – это города чужие, неведомые. Какими их Вожников увидел, такими они в его памяти и отложились. Здесь же все было иначе. Ибо – своя земля. В голове Егора с трудом укладывалось, что Кремль – это практически и есть вся нынешняя Москва, вся столица. Китай-город – это ныне скорее выселки, рабочая окраина, откуда при необходимости все население могло убежать в каменную цитадель.
Было неожиданно вместо просторных площадей, вымощенных брусчаткой, увидеть тесные улочки, застеленные тесом, а местами и просто слегами, плотно прижатые друг к другу трех-четырехэтажные избы, деревянные крыши, бревенчатые стены…
Камень, конечно, тоже был: несколько храмов с золочеными куполами. Причем Егор из-за непривычного окружения не узнал ни одного.
Единственная достаточно просторная площадь лежала перед великокняжеским дворцом – тоже, кстати, полностью деревянным. На краю поприща стояли часы весьма карикатурного вида: похожие на обычные настенные с маятником, но высотой с двухэтажный дом, бревенчатые и неровно оштукатуренные. Забавляло то, что часы довольно громко тикали. Непривычный звук в мире, где Земля все еще считается плоской… Наверное…
– Любо атаману! Любо! Слава князю Заозерскому! – узнали его ватажники, уже шурующие во дворце и увидевшие командира через распахнутые окна.
– Слава атаману! – подхватил Федька, с гордостью сопровождающий Егора по пятам. Вожников так привык к пареньку, что порой переставал его замечать.
– Любо! Любо! – подхватили остальные новгородцы, оказавшиеся неподалеку.
– И вам слава, победители! – сказал им Егор и, скрываясь с глаз, вошел во дворец, поднялся на верхний третий этаж. Или второй, если не считать подклети.
Стены и потолки были ровные, расписанные в одних комнатах райскими птицами, в других – неведомыми растениями и зверьми, в третьих – пугали ликами святых. Похоже, на бревенчатой Руси неровные стены успели всем поднадоесть, и строители не жалели штукатурки, спрямляя и разукрашивая все, что можно.
Чтобы не мешать работе ватажников, Егор выбрал пустую горницу, выходящую окнами на площадь. Из мебели здесь имелось только кресло, в которое он и сел, любуясь открывшимся видом. Слева от дворца стояла пятишатровая церковь с каменными стенами, ограненными мелкими выступами, похожие на черепаховый панцирь. Она закрывала от атамана темные деревянные кварталы. Справа и вниз тянулась стена. А впереди – текла широкая Москва-река. От берегов, словно тощие холерные пальцы, тянулись многочисленные причалы. У некоторых уже покачивались струги и ушкуи с легко узнаваемыми новгородскими вымпелами: трезубец с широкими лезвиями на алом фоне. На самом деле это был сокол, падающий отвесно вниз, полусложив крылья и вытянув хвост – но кто из простых купцов или ушкуйников станет, высунув язык, старательно вырисовывать голову и перышки на флажке для своего корабля или копья? И потому Рарог, трезубец Рюрика, в их исполнении скорее походил на рыбацкий трезубец Нептуна.
Дальше, за рекой, в этом мире все еще колыхались густые кроны девственного, нетронутого топорами леса, над которым беззаботно кружили ласточки и стрижи…
– Глянь, княже, кого мы поймали! – Несколько ватажников заволокли в горницу полуголую женщину лет сорока в порядком драной одежде, от которой остался только кусок бархатного подола, свисающий с гашника, и рубаха, порванная сверху донизу, чудом держащаяся на обрывке ткани на левом плече и потому слегка прикрывающая левую грудь. Рубашка шелковая, дорогая. Поди, на вес золота будет. Волосы растрепаны, взгляд злой, руки за спиной связаны.
– Чего связали? – поинтересовался Егор. Обычно ушкуйники управлялись с бабами и без этих сложностей.
– Царапалась, змеюга. И кусалась еще!
– Бывает, – кивнул Вожников. – Мне-то зачем приволокли?
– Так это… – Один из ватажников, рябой и рыжебородый, с размаху отвесил женщине «леща».
– Руки убери, смерд! – повернувшись, тут же окрысилась пленница и попыталась пнуть его ногой. – Великая княгиня перед тобой!
Ушкуйники радостно захохотали, а рыжебородый озвучил общую мысль:
– Мы так решили, атаман, не по званию нам такая добыча. К тебе привели для развлечения. Самого Василия Московского жена будет.
– Ух ты, – рывком поднялся с кресла Егор. – Вот это подарок, мужики! Вот это спасибо!
– Давай, княже, веселись! – встрепенулись от похвалы воины и услужливо содрали с пленницы остатки одежды.
Женщина закрутилась, не в силах прикрыться, попятилась к стене, вжалась в штукатурку под лапами вставшего на дыбы льва. И тем не менее сквозь зубы потребовала:
– На колени, смерд! – чем вызвала еще больший всеобщий восторг.
Для своих лет великая княгиня выглядела очень даже неплохо: стройная, черноволосая, гладкокожая, без единой морщинки. Упругие на вид груди отмерены размером аккурат под одну мужскую ладонь, большие миндалевидные глаза, русые брови, волевой подбородок… Ну, просто Анжелина Джоли во плоти!
– День добрый, Софья Витовтовна, – вежливо поздоровался Егор. – Я тут по случаю заехал привет передать. От жены своей, Елены Заозерской. Помнишь такую? Помнишь, что ты ей писала, чем попрекала, что требовала? Ну что, великая княгиня? Сама-то советам своим будешь следовать али как?
– Мразь безродная! – задергала плечами княгиня. – Не смей имени моего устами своими погаными сквернить!
– Значит, я даже имени твоего произносить не достоин? – подошел к ней ближе Вожников. – А детей от смерда безродного тебе родить не хочется?
Не устояв перед соблазном, Егор наложил ладонь на аккуратную, совсем молодую, остроконечную грудь пленницы…
– Тако, стало быть, ты верность свою супружескую блюдешь? – услышал он за спиной до боли знакомый голос. Драгоценный, любимый голосок, которым не наслушаться.
– Вот блин, – тихо пробормотал Вожников. – Ну, почему нужно было появиться именно в эту минуту? Не раньше и не позже?
Убирать руку стало уже бессмысленно. Оборачиваться Егор не торопился, сохраняя в душе слабую надежду, что обознался.
– Пошли-ка мы отсюда, мужики, – осторожно предложил рыжебородый. Ватажники послушались, быстро просочились за дверь и прикрыли за собой створки.
– Это не то, что ты думаешь… – произнес Вожников неизменную в таких случаях фразу, медленно убрал руку и отступил к окну, одновременно оборачиваясь.
– Ах ты, кобель проклятый… – Елена, одетая в строгое платье с длинным, волочащимся по полу подолом, выдернула обеденный поясной нож и двинулась к мужу. – Я к нему за тридевять земель мчалась! Я все глаза от тоски выплакала, я все губы искусала, я всю душу истерзала… А ты, гнусь болотная, блудом тут без меня занимаешься?! Баб чужих тискаешь?!
Егор покосился вниз, но прыгать на площадь было высоковато. Отправлять в нокаут свою супругу ему тоже очень не хотелось. Рука не поднималась.
– Да не трогал я ее! – в отчаянии рявкнул он.
– А чем же ты занимался? – остановившись, склонила голову набок Елена.
– Это же Софья та самая! Которая письма обидные писала!
– Значит, ты ее поэтому в наложницы себе определить решил?! Поэтому жене своей с нею изменять собрался?
– Да не собирался я ничего с ней делать, Лена! – как можно убедительнее ответил Вожников. – Начхать мне на нее с высокой колокольни! Старая и страшная – на фиг такая не нужна! Плюнуть и растереть!
– Не нравится? Не нужна? Не хочешь? – оскалившись, прищурилась на него жена. – Старая и страшная? Плюнуть и растереть? Ну, так докажи! – И она с размаху всадила свой драгоценный нож глубоко в подоконник. – Кого оставить на земле хочешь – ее или меня? Выбирай!
Егор взялся за нож, раскачал и выдернул, перехватил лезвием вперед.
Выбор между его прекрасной Еленой и попавшейся в руки новгородцев великой княгиней был очевиден. Вот только повидавшей в своей жизни всякого жене мало было просто ответа. Она хотела получить доказательство.
Софья Витовтовна замерла, ее губы задрожали, на глаза выкатились слезы. Но она все равно молчала, о пощаде не молила. Гордая.
Егор подошел к пленнице, поднес нож к белоснежному тонкому горлу, на котором пульсировали сразу две синие жилки, сделал глубокий вдох… И резко отвернулся:
– Да ты с ума сошла, Леночка! Даже она, мегера, смерти твоей не хотела. В монастырь посылала постричься. А ты ее зарезать хочешь!
– А и то верно! – выдохнула княгиня Заозерская. – Монашкой она меня сделать собиралась, душу мою после пережитого спасти. Это дело важное. У нас ведь тут аккурат Вознесенский монастырь всего в двух шагах. Мыслю, пограбить его пограбили, но братию не побили. Послушницу новую принять могут.
Елена подступила к Софье Витовтовне, запустила той пальцы в волосы и с нескрываемой ненавистью спросила:
– Ты, старушка, сказывала, княгине после полона от позора постриг полагается принимать? Так давай, исполним твою волю. Пошли!
Когда двери горницы распахнулись, ватажники в соседней палате торопливо шарахнулись в стороны. Похоже, подслушивали за дверью. Хотели атаману на помощь прийти, коли жена жизни лишить удумает. Но теперь многие с облегчением перекрестились.
– За мной, – кивнул Федьке Вожников, однако послушались сразу многие, увязавшись следом.
Красоту московского Вознесенского монастыря Егор оценить не смог – тот стоял в лесах, каменные стены были подняты всего лишь до середины окон. А поскольку храм еще только строился, то службы проводились в тесной бревенчатой часовенке не особо презентабельного вида, тесной, полутемной и пахнущей гарью. Ватажники быстро нашли батюшку, приволокли к алтарю, сунули в руки кадило:
– Вот, послушницу новую для вашей обители нашли! Давай, старче, принимай. Да шевелись, нам некогда!
– Тьфу, срамота, – едва глянув на Софью Витовтовну, отвернулся батюшка. – Вы ее хоть оденьте во что-нибудь. Нельзя же так.
– Сейчас, найдем, – снова устремились в бревенчатое нутро монастыря ушкуйники. Вернулись они с тремя перепуганными пожилыми монашками и каким-то тряпьем:
– Во, ее одеть надобно, – указали на великую княгиню.
Сестры перечить не стали, быстро развернули и через голову надели на женщину черный подрясник.
– Начинай же, отче! – потребовала Елена, широко перекрестившись.
– Сестра Иулиания, ножницы и Библию, – негромко сказал священник и тоже осенил себя крестным знамением, быстро забормотал: – Боже милосердный, яко отец чадолюбивый, глубокое зря смирение и истинное покаяние, яко блудную сестру, прими ее кающуюся, к стопам твоим вторицею припадающую… – Он поднял голову и спросил: – Почто пришла еси, сестра, ко святому жертвеннику?
Софья Витовтовна промолчала. Егор наклонился к ней и спросил:
– Тебе что больше нравится, княгиня, смерть или изнасилование? Или все вместе? Я человек мирный, но ссориться с женой из-за тебя не стану.
– Жития ищу совершенного, постнического, святый владыко, – ответила пленница.
– Вольным ли своим разумом приступавши ко Господу?
– Ей, святый владыко.
– Не от некия ли беды или нужды?
– Ни, святый владыко.
– Отрицаеши ли ся вторицею мира и всех якоже в мире, по заповеди Господней?
– Ей, святый владыко.
– Обещавши ли вторицею сохранити себя в девстве и целомудрии, и благоговении даже до смерти?
– Ей Богу споспешествующу, святый владыко.
– Аминь, – с облегчением перекрестился священник.
Сестры поднесли великой княгине тяжелое Евангелие в кожаном переплете с лежащими на нем ножницами.
– Возьми их и подаждь ми.
Княгиня взяла ножницы, подняла над головой. Батюшка принял священный инструмент, выбрал на лбу Софьи Витовтовны изрядную прядь, отстриг ее одним движением и положил на алтарь:
– Миром Господу помолимся о сестре нашей новообретенной Евстафии, Господи помилуй, – священник положил руку новоявленной монашке на плечо: – Встань, сестра возлюбленная наша. Приветствую святым мира и любви с принятием великого чина иноческого…
С этого мига великая княгиня Софья Витовтовна перестала существовать. Так же точно, как если бы Егор перерезал ей горло. Но это убийство обошлось хотя бы без крови.

Московская дружина, несмотря на все поспешание, вернулась в разоренную плотницкую слободу только на третий день пути – усталая и практически без лошадей. Боровицкие ворота, доверху заложенные камнем, дымы над Москвой и отсутствие стражи на стенах рассказали им все. Новгородцы смогли воспользоваться промашкой великого князя в полной мере, отгородившись ныне от Василия Дмитриевича стенами его собственной столицы. Между тем у московских воинов не было с собой ничего, что могло бы помочь преодолеть высокие известняковые стены. Ни таранов, ни камнеметов, ни пушек. Ничего…
Однако Чингисид не умел сдаваться. Осмотрев крепость снаружи, он вернулся к Василию Дмитриевичу с новым планом:
– Они все еще внутри, великий князь, – опустился он на колено рядом с попоной правителя. – Я велел перекрыть дороги и ставить засеки. Новгородцы сами загнали себя в ловушку. Им не уйти из города и не вывезти из него добычи. Нас мало для штурма или битвы, но отбить вылазки сможем. Возьмем их осадой. Без подвоза еды больше двух месяцев Москве не продержаться. Через седьмицу или две подойдет хоть одна из порубежных ратей, наши силы сравняются. И у нас появится конница! Мы возьмем их при попытке выйти, и чем позже они сунутся наружу, тем меньше у них возможности прорваться.
– Хорошо, – смирился с неизбежностью великий князь. – Возьми мою дружину и уничтожь их. Доверяю.
Царевич Яндыз все равно фактически уже командовал дружиной. Оставалось это только признать.
Два дня московские ратники, скинув доспехи сами и согнав смердов из ближайших деревень, окружали Москву новой неодолимой стеной, вкапывая рогатины на полях и наволоках, ставя срубы на трактах и засыпая их землей, выкапывая перед укреплениями глубокие рвы, подрубая деревья в дровяных лесах, заваливая их крест-накрест и затачивая направленные в сторону осажденной крепости сучья. Теперь человеку было трудно даже просто уйти из города. А если его захотят остановить дозоры – то и невозможно. Прорваться же целой армии, да еще с длинными тяжелыми обозами…
Спасти новгородцев могло только чудо.
И, к ужасу Чингисида, оно произошло.
В один из дней Москва-река заполнилась кораблями. Ладьи, струги, ушкуи, насады, кочи теснились на воде, не помещаясь меж берегов и цепляясь бортами, один за другим подваливали к причалам. А потом уходили, скатывались вниз по течению и за излучиной вставали на якоря. Работы на причалах продолжались и ночью, и весь следующий день – а потом все закончилось. Корабли ушли, оставив Москву почти целой – со всеми ее домами, укреплениями и храмами. Вот только тихой и пустой.
Известие о том, что многотысячная новгородская армия смогла всего за несколько дней разгромить великого князя и захватить Москву, разбежалось по уделам и землям быстро и далеко, а огромный флот из многих сотен судов был тому серьезным подкреплением. Ни Коломна, ни Рязань, ни Муром, ни Нижний Новгород не рискнули остановить возвращающуюся с победой огромную могучую рать. Корабли проплывали под их стенами, под жерлами орудий, возле которых стояли наготове наряды с раскаленными запальными штырями – но ни одного выстрела так и не прозвучало, ни одна стрела не взметнулась над водной гладью, чтобы вонзиться в палубу проплывающего ушкуя или ладьи. Во всех церквях вдоль Оки шли молебны во избавление от опасности – чтобы минула беда, чтобы бесчисленные разбойники не остановились и не разорили еще кого-нибудь, раз уж невинный город или село удачно попались на их пути.
Но корабли не останавливались, не высаживали дружин, никого не грабили и не обижали. Груженные до самого верха, они торопились домой, к далекому Волхову. И на одном из этих идущих под всеми парусами ушкуев отдыхали в тесной каютке князь Заозерский и его жена.
– Хочешь знать, почему я тебя не убила? – как-то неожиданно поинтересовалась Елена, откинув одеяло и поцеловав мужа в живот. – Я все слышала. Даже собираясь заняться блудом с другой, ты все равно думал обо мне. Ты хотел сквитаться за меня, сделать это из мести. И хотя я страшно заревновала… Но я все равно поняла, что ты меня любишь…
Она подумала и добавила:
– Но если еще когда-нибудь, хоть один раз, ты прикоснешься хоть к одной другой женщине, я отрежу тебе то, чем ты это сделаешь, засушу, положу в шкатулку и буду носить с собой. Коли ты не способен правильно распорядиться своим достоинством, пусть оно лучше будет храниться у-у-у-у… Ой!
Егор сцапал ее за плечи, перевернул, скинул на простыню рядом, приподнялся, грозно нависнув над хрупкой супругой всем своим мясистым телом:
– Сказал бы я тебе!.. Но только зачем, если все равно никогда не стану тебе изменять?
Елена рассмеялась, обняла его за шею:
– Любый мой! Единственный, желанный, ненаглядный. Теперь мы всегда будем вместе! После того, что ты сотворил с Москвой, Василий уже точно никогда больше не рискнет тебя тронуть. Мы можем спокойно вернуться к себе в Заозерье и ни о чем не беспокоиться. Только ты и я, Егор. Я и ты, мой милый. До конца жизни.
– До конца жизни, это да, – согласился Вожников. – А вот насчет «спокойно», это вряд ли.
– Почему?
– Лена, ты знаешь, что такое велосипед? – спросил он и тут же ответил сам: – Хотя, о чем это я? Откуда?
– Что за «велосипед»? – заинтересовалась княгиня.
– Это такое устройство, которое позволяет передвигаться удобно, просто и очень быстро. У него есть только один недостаток. Если на нем остановиться, он тут же падает набок вместе с седоком.
– Забавно, – рассмеялась Елена.
– Не очень, – опустился рядом с ней Егор. – Я сейчас точно в таком же положении. При попытке сбросить скорость сразу наступает карачун.
– Я тебя не понимаю. Поясни, – потребовала супруга.
– Чтобы собрать больше ратников, я взял Стокгольм. После большой добычи у меня стало больше сил, а с большими силами я взял еще больше добычи, ко мне пришло еще больше воинов, я взял еще больше добра, и теперь, после Москвы, ко мне станут вербоваться еще больше охотников легко и быстро разжиться золотом с помощью меча. Однако, если сейчас я вдруг остановлюсь, если обниму тебя и поеду жить на Воже-озеро в покое и радости, ватага меня просто не поймет. В худшем случае возненавидят, сочтут предателем. В лучшем – просто выберут нового вожака. Но в любом случае я останусь без армии. Как тебе такой расклад?
– Про-оклятие! – Елена откинулась на подушку. – Что же делать?
– Велосипед. Чтобы не упасть, нужно двигаться, – пожал плечами Вожников. – Нужен новый поход за еще большей добычей. Но тут имеется серьезная засада. Сотни ладей – это не десятки, в Балтийское море такой флот незаметно не выведешь. Самые мощные морские силы там, у Ганзы и Швеции. Они возможности отомстить не упустят. Выходит, Балтика для меня закрыта. Литва сейчас крестоносцев бьет. Значит, хорошие парни, их обижать не хочется. Самый богатый город Руси мы уже взяли. Да и вообще, бить своих, русских, нехорошо. Остается только Орда. Но против нее, боюсь, войск все равно будет мало. Да еще московский князь… Раньше Василию до нас было как-то фиолетово. Лень таскаться, вот и не трогал. Теперь же так просто слабости не спустит. Коли узнает, что я с основными силами ушел куда-то на сторону, обязательно сквитаться придет. Такой вот парадокс. Уходить нельзя, а оставаться еще хуже.
– Нужно что-нибудь придумать, Егорушка, – сама себя погладила по голове княгиня. – Обожди, дай подумать. Должен быть какой-нибудь выход. Выход есть всегда.

Сентября 1410 года
Москва 

В посольской палате настроение держалось не самое лучшее, да и дума была не в пример жиже, нежели ранее. Недавний разор великокняжеской столицы поселил в умы многих бояр и князей сомнения в силе Василия Дмитриевича, в его способности защитить пришедших к нему под руку людей. Посему иные воины, целовавшие крест на верность, от службы стали откровенно уклоняться, отъехав в свои уделы. Другие, беглые, тихо ушли искать покровительства у иных князей или ханов. Опустошенная казна лишила Москву возможности платить за службу, а вместе с тем – и многих бояр, которые, не имея земли, продавали свой меч и кровь за серебро.
Подати упали – товар купеческий за бесплатно отплыл на север, торговать оказалось нечем. Разоренные горожане не могли покупать на рынке даже самое насущное – и в Москву не приплывали гости из других городов. Собственные смерды, разбалованные ворогом, который не разорял, а еще и приплачивал за взятый хлеб и скот, – откровенно нахваливали новгородцев и не желали везти оброк жестокому и неудачливому московскому хозяину. А у того не имелось сил, чтобы осадить наглецов твердой рукой. Радовало только то, что не нужно было везти «выход» в Орду – там опять началась замятня, на стол сел то ли Зелени-Салтан, то ли хан Керимбердей, а может, уже и кто-то третий. А нет хана – некому и дань давать.
Денег в казне не было даже на то, чтобы восстановить Боровицкие ворота – и каменная кладка вместо подвесного моста лишний раз напоминала городу о перенесенном унижении.
В таком положении ничего хорошего Боярская дума не ждала и от послания, привезенного раненым боярином Зориным, взятым в полон после первой сечи – а ныне отпущенным домой с поручением. Все понимали: Новгород хочет выкупа за полон. И как ни крути – его придется собирать, отнимая последнее от княжеской казны, отвозя победителю все серебро, что соберут мытари и тиуны в иных, не испытавших разорения городах и весях.
– Ну, сказывай, – разрешил князь Василий полонянину, стоящему перед ним в неожиданно добротном кафтане и с лубком на левом плече.
– Князь Заозерский молвил, что читать его письма ты ленишься, великий князь, а потому на словах велел передать… – Боярин Зорин развернул приготовленную грамоту и стал читать вслух: – «Просил я тебя, Василий Дмитриевич, отдать мне поганого Нифонтика, князем себя беззаконно кликающего? Труса подлого, что собственную племянницу в полон на поругание басурманское продал? Ты, князь, мне в том отказал, Нифонта на суд справедливый не выдал, от меня потребовал головой пред ним повиниться. Теперь видишь, что из этого получилось?»
Тонколицый князь Нифонт, почуяв неладное, отступил к стене и стал осторожно пробираться к выходу.
– «Но я, князь Василий, зла на тебя не держу, – продолжил чтение боярин. – Ноне, когда за подлость Нифонтову мы сквитались, забыть предлагаю все распри прежние и жить далее в мире и единомыслии. Ведаю я, разор в землях твоих из-за Нифонта изрядный приключился. По дружбе предлагаю тебе убытки те уменьшить по мере возможности, а то и вовсе возвернуть. Сделать сие несложно. Ныне я намерен на Орду походом ратным пойти. Коли ты дружину свою к войску моему присовокупишь, то и мне победа легче достанется, и тебе доля серебра, у басурман взятого, прежний достаток вернет…
– На Орду! На Орду, – зашевелились беглые царевичи, почуяв возможность сквитаться с ворогами за прежние обиды и вернуться в родные улусы, к отнятым кочевьем.
– «За сим уважение свое глубокое выражаю…» Князь Заозерский выражает, – поправился боярин Зорин и скрутил грамоту. – Еще он просил всячески в чувствах дружеских тебя заверить, великий князь. Сказывал, Нифонта он ненавидит за подлости содеянные и за ним охотится. К тебе же вражды нет…
– Ах он, подлый прыщ! – гневно хлопнул руками по подлокотникам Василий. Вставать, увы, опасался. – Сперва разорил, теперь же в чувствах дружеских заверяет!
– Не вели казнить, вели слово молвить! – отделился от толпы татарских царевичей Яндыз. – Наше дело – ратное, для походов мы рождены, в сечах живем, о битвах мечтаем. Но воина честного, с коим меч скрестить приходится, мы уважаем, даже когда убить пытаемся. Судьба переменчива, с недавним врагом опосля кумыс за одним дастарханом пить доводится. Князь Заозерский город твой на меч взял, в честном походе ратном. В том обиды нет. Отравить подло тебя не пытался, лазутчиков не подсылал, колдовством не пользовался. С мечом пришел, открыто…
– А что с женой князя учинил?! – вмешался князь Юрьев. – В монахини насильно постриг!
– Это верно, постриг, – согласился Чингисид. – Не глумился, не позорил, не насмехался. Постричь – постриг, но на честь ее не покусился. Разве это не уважение? Княгиню не обесчестил, стало быть, и мужу ее бесчестия не сделал. А в монахини постричься – в том позора нет. То дело богоугодное.
– Басурмане начали говорить о христианской богоугодности? – съязвил князь.
– Замолчи, Георгий! – осадил его Василий Дмитриевич и обратился к татарину: – Мне не нужно дружбы князя Заозерского, царевич Яндыз. Я хочу получить его голову!!! Хоть на подносе, хоть в миске, хоть поднятой за волосы, хоть на ремне, продетом в уши! – К концу своей речи великий князь окончательно сорвался на крик.
– Воля твоя, княже, – поклонился Чингисид. – Но опасно нападать на врага, когда он силен, а ты слаб. Воевать нужно, когда слаб враг, а сила за тобой. Сегодня сила в Новгороде, княже. Сегодня надобно проявить терпение. Сила княжеская – в серебре и злате. И то, и другое есть в Орде. Князь Заозерский воевода хитрый и храбрый, он способен победить Зелени-Салтана. Куда разумнее принять участие в дележе добычи, а не смотреть за этим со стороны.
– Я вижу тебя насквозь, Яндыз! – откинулся на спинку кресла Василий Дмитриевич. – Тебе нет дела ни до Москвы, ни до моего позора. Ты просто хочешь отомстить за свое изгнание!
– Да, я хочу отомстить, – не стал отрицать очевидного татарин. – Я и все мы, верные тебе ханы, знаем степь и ее дороги, знаем тайны и хитрости обороны Золотой Орды, у нас есть родичи и сторонники в тамошних кочевьях. Чтобы сесть в Орде, нам не хватает только мечей. Дай мне свою дружину, княже. Пусть твой враг подл, но вместе с ним мы справимся с любым поволжским ханом. Я утолю свою душевную жажду, а тебе отошлю полные телеги золота. Когда Москва станет прежней, ты сможешь вспомнить прежние обиды. Ныне же позволь твоей дружине встать рядом с новгородскими разбойниками. Сила общая будет таковой, какую никто ранее и не видывал. Зелени-Салтан против такой не устоит. Я – стану ханом Золотой Орды. Ты – станешь великим князем всего русского улуса. А расхрабрившийся тать… Тать получит то место, которое он заслуживает.
Великий князь Василий Дмитриевич надолго задумался, кусая губу.
Как ни жаждал он крови подлого и коварного ушкуйника, разорившего Москву, но не он един представлял опасность его власти. Чингисид уже прочно обосновался в должности воеводы, дружина слушалась его беспрекословно, царевичи были готовы поддержать в любой момент. А ведь всего пару недель назад он нашел способ обезопасить Яндыза… Послать его в Орду, на татарские пики. Коли ныне он рвется туда сам – отчего бы и нет? Для мести самозваному владетелю Заозерского удела великий князь все равно пока еще слишком слаб. Так почему бы для начала не избавиться хотя бы от Чингисида?
– Иисус, Господь наш всемогущий, принял смерть мученическую, избавляя нас от грехов смертных, – медленно произнес великий князь. – Сам прощал и нам велел прощать врагам нашим их прегрешения. Коли тать новгородский раскаивается в грехе своем и покровительства моего ищет, грех не ответить ему прощением. Будь по-твоему, хан Яндыз. Доверю тебе рати свои храбрые. Напиши этому хитрому атаману, что поведешь вместе с ним на Орду московское войско.
Сам Василий ничего писать не собирался, равно как и называть ватажника князем – тоже. Зачем? Это помешает повесить татя на перепутье, когда негодяй рано или поздно попадется к нему в руки. Равно как позволит легко откреститься от участия в войне, коли новый ордынский хан разгромит врагов. Наоборот, если чаша весов склонится в пользу Орды – он с удовольствием поможет добить «бунтарей», заслужив доверие нового татарского повелителя. Отрежет головы и пришлет в подарок. А ушкуйника Заозерского посадит на кол у Боровицких ворот. Славное, однако, из него выйдет украшение! Назидательное…
И великий князь мечтательно улыбнулся в ответ на приветственные крики татарских изгнанников.

Сентября 1410 года
Подворье князя Заозерского в Новгороде 

Забросив руки за голову и тихо хихикая, княгиня Заозерская требовала:
– Теперь целуй выше… Левее… Да-да, там… И еще… Теперь ниже… Правильно, пупок…
Егор послушно ласкал свою супругу, только радуясь тому, что может доставить любимой удовольствие, но в конце концов все-таки не выдержал:
– Да что же там у тебя такое? Ради чего я стараюсь?
– А вот ради чего! – Елена вытянула из-под подушки грамоту с великокняжеской печатью и отдала мужу.
Егор, присев, развернул свиток, стал разбирать содержимое.
– Самое интересное там я для тебя подчеркнула, – ткнула пальцем женщина.
– Да ты что?! – ошарашенно охнул Вожников. – Он согласился! Великий князь Василий вправду согласился на дружбу и готов прислать свою дружину! Невероятно! Вот это да!
Отбросив письмо, он набросился на жену, целуя ее в губы, в глаза, подбородок, шею…
Елена поймала его за щеки, немного потрясла, подтянула вверх, тихо сказала глаза в глаза:
– Всегда и во всем слушайся свою маленькую княгиню, мой любимый. Будь послушным, и я сделаю тебя властелином мира!